Книга Марк Антоний, страница 48 – Дария Беляева

Козы блеяли, собаки лаял, ребята кашляли от холода, а я чувствовал себя ужасающе неловко. И мне стало страшно жаль пса. Нумиций был прав с самого начала.

Да и Публий тоже — дешевле былобы сходить в лупанарий. Там еще и натоплено.

Наконец, когда я уже весь дрожал и не был уверен, что попаду ножом даже по слону, Атилий вдруг двинулся, взял нож и, подтянув к себе козу, воткнул лезвие в ее белое горло. Мы вздрогнули: так неожиданно все случилось. Ни мы, ни коза не успели ничего понять, а Атилий ловко, не пролив и капли крови, подставил под рану сосуд с широким горлышком. Голова козы безвольно повисла, а желтые глаза, казалось, сияли в темноте.

Мы никогда не резали козлов на тренировках, только свежевали. До сих пор я не догадывался, почему, а теперь понимаю. Убийство должно было быть непривычным.

Мы все очень замерзли, и нам так не терпелось хоть чем-нибудь заняться, что все сразу бросились к алтарю, хватая кто ножи, а кто сосуды и миски для крови. Я ломанулся вперед вместе со всеми, то и дело натыкаясь на холодные локти товарищей.

Я схватил нож и протянул Нумицию сосуд. На нем был неясный, почти стершийся рисунок, вроде бы, спаривающиеся волки и виноградные лозы.

На рукоятке ножа у меня в руке наверное тоже было что-то выгравировано, но я не помню этого совершенно — сам нож стерся у меня из памяти, остался лишь его блеск.

Я посмотрел на нож в своей руке, потом на Нумиция и одними губами, почти безо всякого звука, прошептал:

— Махнемся?

Нумиций замотал головой. Мне было так жаль песика. Вдруг я не смогу?

У меня всегда все получалось, не было причины думать, что не получится что-либо сейчас. И все-таки.

Я, не обращая внимания на то, что творится вокруг, сел на корточки перед псом и погладил его.

— Хорошо, — сказал я. — Хороший мальчик, хороший.

Мои холодные руки к его холодному носу. Отлично это помню — само ощущение. Никому, Луций, милый друг, не стоит умирать вот так, без любви и в полном одиночестве.

Я взял пса за ошейник и вогнал нож в красивое белое горло. Шерсть окрасилась красными крапинками, и я вдруг увидел вместо белого кобеля свою рыжую суку (нет, не Фульвию).

Удар был слишком сильный, думаю, из-за моего волнения и страха. Рукоятка ножа вошла очень глубоко, я чувствовал, как лезвие утыкается в собачье горло слева, готовое выйти наружу, как созревший плод.

— Ох, — сказал Нумиций. Но его не стошнило. Он подставил сосуд под рану, но кровь не текла.

— Твою мать, — прошептал я. — Сейчас, подожди.Вот лажа-то какая.

— Вперед, Геркулес, — прошептал Нумиций. Впрочем, худшим я не был. Чей-то козел сорвался с привязи, и в него вцепились теперь двое ребят, а третий все старался примериться для удара. На самом деле в этом не было ничего торжественного, мы замерзли и хотели домой, лично мне было безумно жаль песика, а один из козлов оказался большим упрямцем.

Я вырвал нож из собачьей глотки. Это было так сложно, будто нож успел стать ее частью. Кровь рванула вниз, в сосуд, и я почувствовал невероятное освобождение, будто то была моя кровь.

От крови исходил жар, достигавший моих рук. Я хотел подставить под нее ладони и отогреть их. Ошалевший от волнения и холода, я был готов даже умыться этой кровью.

Одежда оказалась испорчена, нас с Нумицием обоих сильно забрызгало.

— Мама меня убьет, — сказал кто-то, видимо, столкнувшийся с той же проблемой.