Книга Марк Антоний, страница 453 – Дария Беляева

Мы встретились уже на суше. Стояли друг перед другом и смотрели. И я понимал: не видел в своей жизни ничего красивее.

А она, наверное, что-то такое понимала про меня. В конце концов, моя детка бросилась ко мне в объятия.

Мы трахались всю ночь, изучая друг друга заново. И ни словом не обмолвились о том, что случилось.

А наутро стали прибывать друзья, уцелевшие в морском сражении. Я встречал их с тревогой и стыдом. Да, бой был проигран, как я и ожидал. Однако мне сказали, что сухопутныесилы, под предводительством Канидия, еще держатся. Я отправил к Канидию послание, в котором ему предписывалось как можно быстрее уводить остатки войска через Македонию в Азию.

Друзья мои были со мной мягки и добры. Ни словом, ни делом не намекнули они мне на ужас, который я сотворил при Акции, сумасшедший.

Тогда я понял, что предатели умнее и дальновиднее верных. Но почему это предатели наслаждаются своим спасением, а верные должны погибать? Я собрал друзей и сказал им:

— Мои дорогие, эта война, в конце концов, окончена. Остаются невнятные телодвижения, но что это все значит по сравнению с вашими жизнями? Мечтаю я лишь об одном, чтобы вы взяли дар, который я хочу преподнести вам, и отправились в безопасное убежище. Будьте добры ко мне и, прошу, не спорьте.

А они спорили и плакали. А я не плакал, хотя я ужасно сентиментален. Так и увещевал их ласково, как отец — любимых детей.

— Прошу вас, будьте благоразумны. Предатели уже спаслись, хочу ли я, чтобы погибли друзья? Мне будет в радость знать, что чистые, добрые сердца продолжают жить. Пусть для этого вам придется помириться с Октавианом, я не буду против, и не сочту это за предательство. Я ведь сам прошу о такой услуге. Для меня. Я буду знать, что спас многих своих друзей.

Мы говорили долго и, наконец, друзья мои (нет смысла перечислять их поименно) согласились практически все.

Я отобрал из спасшихся кораблей моей детки тот, в котором везли самый роскошный груз — деньги и драгоценности. Я сказал:

— Разделите между собой здесь все по справедливости и отправляйтесь в Коринф.

Я сопроводил свое напутствие письмом к моему управляющему с просьбой (не приказом уже, просьбой!) о предоставлении убежища предъявившим его людям.

Все плакали, я не плакал. Не мог плакать.

В конечном счете, после долгих увещеваний почти все согласились со мной и, приняв мои дары, отправились в свой собственный путь. Я же собирался в Африку.

Я сказал: почти все. Двое остались со мной — грек Аристократ, мы с ним учились вместе ораторскому искусству, однако дружба сложилась лишь потом, во время моего путешествия по Греции после битвы при Филиппах, и Луцилий, с которым меня судьба свела при тех же Филиппах, тот самый, что выдавал себя за Брута.

Забавно, да? Триумф, вознесший меня до правителя трети мира, далмне также и самых верных друзей, которые не оставили меня в беде, как бы я их ни просил.

Просил я искренне, но такая верность, верность до конца, делает честь этим ребятам.

Я отправился в Африку. Там расстался с моей деткой, она отбыла в Египет, я же не знал, куда себя деть. Луцилий и Аристократ утешали меня добрым словом и, как могли, старались поддержать мой боевой дух.

— Не все потеряно, — говорил мне Луцилий. — Скарп еще держит Африку.

Луций Пинарий Скарп, мой добрый друг или, лучше сказать, дружочек действительно был наместником Кирены, и на него я возлагал определенные надежды. Я рассчитывал добраться до него побыстрее и обсудить с ним всю ситуацию. Это был очень мудрый человек, хоть и молодой, он мог мне помочь.