Книга Марк Антоний, страница 44 – Дария Беляева

Я подошел к нему, принялся вырезать ножикомна дереве свое имя.

Великолепный Марк Антоний.

— Переживаешь? — спросил я. Вместе с другими мальчишками я был очень злым, но, увидев Нумиция в одиночестве, вдруг расстроился из-за него.

— Нет, — сказал он, приподнявшись. — Просто устал.

— Отец сюда отправил?

Он кивнул.

— А ты не хотел?

Он пожал плечами. Я собрался было завести свою песнь о девочках, но как-то понял, что Нумиция это не порадует.

— Ну, — сказал я. — Это не пожизненная обязанность. Когда ты станешь некрасивым и старым, никто тебя не будет заставлять бегать.

Он смотрел на меня настороженно, будто я собирался его ударить или уколоть. Я пожал плечами.

— Ты извини. Пацаны бывают злые. Да и я.

— И ты, — сказал он с едва заметной укоризной.

— И я.

Кора под деревом так легко поддавалась ножу, словно мясо.

— Но ты не облажаешься, — сказал я. — И никто не думает, что ты реально протупишь. Вот, этот парень, как его там, не помню, в общем, ушел который. Он знал, что он облажается. А ты на самом деле знаешь, что ты нам всем покажешь.

Нумиций молчал, пристально наблюдая за мной. Мы его никогда не били, но выглядело так, будто он все время этого ожидает. Думаю, отношения с ребятами у него по жизни не складывались. Или у него были крайне злобные старшие братья. Интересно, где Нумиций сейчас? Мы почти не общались, но он пытался мне помочь, когда я поднял в сенате вопрос об одновременном разоружении Помпея и Цезаря. Где же он, где же, где же? Я слышал, он отправился куда-то на Восток задолго до меня. Вернулся ли Нумиций оттуда, или ныне он в моих владениях тоже? А, может, умер?

Я сказал:

— Ну вот, теперь нам обоим неловко. Хотел тебя поддержать.

— Да, — ответил Нумиций. — Я понял.

Я улыбнулся, не показывая зубов, точно так, как учил меня Публий.

— Ты извини. Ну, мы все полны недостатков, в том числе и великолепный Марк Антоний. Он, к примеру, бывает очень тупым и нечутким.

От скуки я принялся выцарапывать под "великолепный Марк Антоний" слова "тупой" и "нечуткий".

Нумиций сказал:

— Да. Это точно.

Сказал осторожно, будто пробовал ступить на лед на реке.

— Ну, — сказал я. — Давай ты исправишь мои недостатки, а я твои. Как тебе такое?

Я протянул ему руку, желая помочь Нумицию встать.

И мы договорились. На следующий день я привел его к ребятами сказал:

— Пацаны, тренировку этого парня беру отныне на себя.

Нумиций еще долго ожидал от меня подвоха, но я действительно искренне звал его бегать вместе со мной. Чтобы, так сказать, побегав, еще побегать.

И именно с ним, а не со своими вполне стандартными друзьями, я провел вечер перед Луперкалиями.

Ты вообще помнишь Нумиция? Ну хоть чуть-чуть? Пухлая родинка на шее, такая черная, она приметная у него. И очень-очень бледный, мучной червь еще похуже Гая. У солнца на Нумиция зуб был короток.

Помню, мы сидели в саду, и ты посматривал на нас из окна (занимался, вестимо, греческим). Пироженка валялась на пахнущей наступающей весной земле и ждала, чтобы ей почесали живот.

— Ну иди сюда, — говорил я. — Давай, иди сюда, Пироженка. Она — мидийская боевая собака.

— Таких не бывает, — сказал Нумиций и улыбнулся.

— Бывают, — пожал плечами я. — Восток полон чудес, неслыханных и не явленных взору.

— Спасибо, Антоний.

— А? — спросил я. — За что?

Я, честно говоря, уже и забыл, что мы с ним когда-то не ладили.