Книга Марк Антоний, страница 410 – Дария Беляева

Кроме того, разве можно пожелать лучшую мать для собственных детей? Заботливая, добрая, мудрая, в чем-то она была похожа на мою собственную мать. Однако, я надеялся, что Октавия никогда не допустит тех ошибок, которые допустила моя мама.

В конце концов, я хотел ей только счастья.

Никогда я не желал ей зла. И мне кажется, что даже сейчас Октавия знает это. Мне кажется, она простила меня и поняла. Всех она могла простить и понять.

Я ей никогда не подходил. Вот, что касается моейсущности. Самый мой большой недостаток, так мне кажется, заключается в вечном желании оказаться в центре внимания. Ну не могу, не живу я по-другому.

Расскажу тебе, пожалуй, об одном из моих дурацких поступков. Вентидий Басс сделал для меня решительно всю работу, можно даже сказать не "для меня", а "за меня". Все у него спорилось в руках, и я им действительно гордился. Однако после того, как он напал на Коммагену, небольшое царство, предавшее Рим во время нападения парфян, я строго настрого велел Вентидию не вступать ни в какие переговоры до моего прибытия. Хотелось, так сказать, все-таки отметиться в своей Малой Азии, раз уже все и без того сделал за меня Вентидий.

Что тут сложного, спросишь ты? Да ничего, тем более, что коммагенский царь предлагал весьма внушительный откуп, а силы жителей города стремительно истощались.

Однако, пока я мчался в Коммагену, ребята в осажденной ее столице решили, что переговоров не будет, и у них открылось второе дыхание. Так что, когда я приехал, город оказался не то что не сломленным, даже не погнутым. Первым делом я обрушился на Вентидия, а потом понял, какого дурака свалял сам. Пришлось мне вместо мира на прекрасных условиях выпускать из своих рук город за жалкие гроши и стыдиться собственной медлительности.

— Ну почему? — сказал я Вентидию. — Почему вот так?

А он был человек очень мудрый, о своих заслугах не обмолвился и словом. Он сказал:

— Что поделать, Фортуна переменчива. Однако же победа — всегда победа.

— Да, — сказал я. — Но есть повкуснее, а есть попреснее.

— Надо есть больше чечевицы, — сказал Вентидий. — Чечевичная похлебка успокаивает и придает терпения.

— Ого, — сказал я. — Обожаю корректировать свои недостатки едой.

Мы захохотали, и я понял, что все не так уж и плохо. Я обнял Вентидия и сказал:

— Ты талантливый человек. Очень. И я счастлив, что ты воевал здесь, на моем Востоке. Спасибо тебе. Я сделаю все, чтобы сенат одобрил проведение твоего триумфа. Что значит, сделаю все? Я сам одобряю проведение твоего триумфа!

Вентидий посмотрел на меня осторожно. Седина в его висках и острая, трезвая речь говорили о жизни, проведенной в большом умственном напряжении. Он всегда знал, когда можно говорить, а когда нужно промолчать. Но тут желание получить прекрасную процессию, посвященнуюему одному, почувствовать себя богом несколько сбило его с толку.

— Но ведь официально ты…

— Неважно, — сказал я. — Честность, вот что главное. Хочу быть честным.

А важно только то, чего я хочу.

— Отпраздновав триумф над нашими врагами, справедливый триумф, ты искупишь неудачу самого Красса.

А он, талантливый, но никогда не желавший вызывать моей зависти, так обалдел, что и слова вымолвить не мог. Какой военачальник, тем более в моем положении, откажется от триумфа? Но я подумал: сколько у меня еще таких будет, кроме того — правдивых.