Книга Марк Антоний, страница 385 – Дария Беляева

О многом мог бы я написать — о синем море, о плохих предчувствиях, о том, как я планировал решать вопросы с бедной моей Малой Азией, которая готова уже была стать Алой Азией. Алой от крови, ха-ха.

Голова моя шла кругом. Все казалось таким огромным и сложным, недостаточным для меня.

Со мной ехали мама и Антилл, я хотел оставить их в Финикии, но, раз уж теперь я держал путь на Рим, стоило доставить маму домой, а Антилла — к его маме.

Антиллу я так и сказал:

— Мы едем повидаться с твоей матерью.

Вдруг я понял, что совершенно не злюсь на нее.

— С мамой.

— Но разве она не сука, папа?

— Нет, — сказал я. — Не смей так говорить про свою маму. Она лучшая, добрейшая и чудеснейшая женщина. Во всяком случае, для тебя.

Тогда он заплакал.

— А я много раз про маму думал, что она сука, потому что ты так сказал!

— Я так сказал?

— Ты так сказал, что моя мама — сука.

Антилл крепко обнял меня, и я прижал его к себе.

— Теперь мама будет меня ненавидеть.

— Глупости, — сказал я. — Мы с мамой всегда будем тебя любить. Мы просто поссорились немножко, но мы очень тебя любим. И всегда будем, мой хороший. Чего у нас с мамой происходит, это между нами. А ты навсегда наше сокровище. И через тебя мы друг друга любим.

— Правда? — спросил Антилл. — Папа, но ты другое говорил.

— Я был пьяный, а сейчас я трезвый.

Антилл утер слезы о мой плащ и сказал:

— Значит, мама хорошая?

— Хорошая.

— И ты хороший?

— И я хороший. Все хорошие.

— Тогда почему ты так ругался на маму?

— Потому что мама сделала то, что мне не нравится. И вот я злился на нее. Но это не значит, что мама плохая. Мама просто мама. Вот так.

И Антилл после этого, кажется, повеселел. Что касается моей мамы, то она плохо переносила морские поездки. Я только раз зашел к ней сказать, что теперь она может остаться в Риме, однако мама не особенно хотела со мной беседовать.

Я сказал, что постараюсь сделать что-то и для Луция, однако мама ответила холодно.

— Насколько я понимаю, с Луцием все в порядке.

— Можно сказать и так, — сказал я. — К нему Октавиан был еще милосерднее, чем к Фульвии.

Вот так поговорили.

А с Фульвией мы встретились в Афинах. Антилл бросился к ней, и она обняла его, зацеловала, нагладила.

— Мамочка! — говорил он. — Мне столько всего нужно тебе рассказать!

— Знаю, малыш, знаю, — сказала Фульвия, прижавшись губами к его виску. — Мы с тобой поговорим.

Потом она выпрямилась. Не знаю, сложно сказать, по-моему, она не выглядела больной. Просто очень-очень печальной. Разве что, волосы казались тусклыми.

Мы стояли друг перед другом, я, с которого не сошли еще благовония Египта, и она, пахнущая не по-женски, непривычно — войной. Во всяком случае, так мне казалось.

Фульвия прижала руку ко рту, я велел рабыне Фульвии увести Антилла и поиграть с ним.

— Где дети? — спросил я. — Где Юл?

— Они с сестрой Октавиана, — сказала Фульвия, лишенным всякой страсти, силы и злости, совершенно незнакомым мне голосом. — Девчонка обещала приютить их, пока все не прояснится.

— Дура! — рявкнуля. — Теперь они у Октавиана в заложниках! Идиотка, ты о чем думала вообще? О чем ты, мать твою, думала, когда ты все это затеяла? Тупорылая ты идиотка!

— О том, что мне придется бежать, и я не знаю, где я умру, идиот! О том, что ты предал нас! О том, что их судьба теперь зависит от милосердия Октавиана! Ты, ты, ты, ты виноват, почему ты не пришел ко мне?! Почему ты не пришел к Луцию?!