Книга Марк Антоний, страница 379 – Дария Беляева

Этот человек, наш Гай, уже лежал в земле. Его кости нашли покой. Он был сожжен, как это и полагалось, а не просто закопан где-нибудь на скорую руку. И никакой крови у него уже не было. Даже частички этой крови исчезли. Все, кроме тех, что остались в этом альбоме.

Странное дело, человек нарисовавший на этой странице капусту (зачем?), вырос, убил женщину, отправился на войну и умер в плену.

А капуста, заляпанная его кровью, осталась такой же, какой и была.

Я сказал:

— Как там Луций?

— Я долгое время думала, что Луций — не такой, как ты. Гордилась им. А теперь понимаю, что Луций тоже хочет, чтобы все было по его.

— Все хотят.

— Но какой ценой?

Она не заплакала, но, боясь заплакать, захлопнула альбом.

— Ты должен поехать к нему, — сказала мама. — Поезжай к нему и спаси его. Ты его брат, что бы там ни было.

Я почувствовал себя, как мальчик, у которого мама пытается изъять игрушки в пользу его брата.

— Чего? — спросил я. — Он предал меня.

— Прошу, не надо.

Да, точно как в детстве, когда просятподелиться игрушкой.

— Марк, — сказала она. — Это твой брат.

— С ним ничего не будет. Октавиан не станет…

— Мы этого не знаем. А если он станет? У тебя, кроме брата, никого нет.

А к тебе она с такими речами тоже ходила? Этого мы никогда не выясним.

Я сказал:

— Но я всю жизнь его оберегал, мама! И чем он мне отплатил?

— Всю жизнь ты только жил для себя. А теперь пришло время сделать что-то для него. Конечно, ты оберегал его, когда тебе было удобно. Но настоящая любовь — это помощь не тогда, когда тебе легко ее оказать. Ты любишь человека, и, любя его, помогаешь даже когда тебе сложно. Даже когда это невозможно.

О, наша мама и ее идеализированные представления о жизни.

Я сказал:

— Ненавижу его, и эту его…

Прежде, чем я выругался, мама оборвала меня, осторожно, мягко, но оборвала.

— Когда-то ты сам ее выбрал.

И это тоже правда, разве нет?

Мы помолчали.

— Это твое дело, Марк, ты взрослый человек, но что еще остается мне сказать, если твой брат в беде? Я люблю вас обоих.

— Но меня меньше?

Она вздохнула и вдруг улыбнулась.

— Какой ты у меня иногда глупый.

Свет покрывал ее лицо, будто бы тончайшая ткань. Я увидел маленькие точки-тени, быть может, они лишь казались мне с похмелья. Но я думаю то предвестники ее смерти — черные точки в золотом свету.

Она сказала:

— Ты навсегда останешься моим первенцем. С тобой я узнала, каково это — быть матерью. Я держала тебя на руках и думала: как я хочу, чтобы ты был счастливым, чтобы ты вырос и достиг всего-всего, а я смотрела на тебя потихоньку и любовалась.

— И вот это случилось, — сказал я. — И ты не счастлива.

А моя каурая кобылка Фульвия была бы счастлива, если бы, скажем, Антилл владел третью римского мира?

Да, пожалуй, ее бы не остановила и глубина позора, которому он подвергал бы себя в повседневной жизни.

Мама сказала:

— Я не счастлива. Но это не из-за тебя. Ты родился, и у тебя уже сразу был такой осмысленный, озорной, веселый взгляд.

— Тебе казалось так, потому что я твой сын. Я и сейчас не очень осмысленный, а это сорок лет с хвостиком лет спустя.

Мама засмеялась, но потом добавила серьезно:

— А еще ты полностью мне доверял. Во всем. Мне прежде никогда никто полностью не доверял. И вот, мой первенец, и я держу его на руках, и он таклюбит меня, и я для него самый главный человек на свете. Я никогда еще не была ни для кого самым главным человеком на свете.