Книга Марк Антоний, страница 284 – Дария Беляева

В общем-то, это были хорошие слова. Но они не компенсировали отсутствие денег.

Да и не скажу, что я был в такой уж хорошей форме: растерянный, озлобленный, всеми покинутый, я, конечно, старался развлекать всех по-старому, всегда улыбался и демонстрировал уверенность в своей победе, однако, думаю, нечто печальное и мучительное в моем облике присутствовало.

Скажу тебе так, Луций, я был уверен, что мы победим: на моей стороне опыт, на моей стороне смелость и на моей стороне всегда была удача. Дело не в победе, а в самой печали и в чувстве неприкаянности, которые одолевали меня.

Но, как это часто говорил Клодий, дай им съесть тебя заживо. Я должен был остаться интересным аттракционом, и я им оставался. Сам удивляюсь, как мне удалось набрать столь много преданных сторонников, готовых сражаться за меня хотя бы и бесплатно. Столь много — в поэтическом смысле, так сказать. Для моей ситуации, для практического применения — этих людей было маловато.

Так что случилось в Брундизии?

Там я выступал перед солдатами, окруженный верными сторонниками, и вроде бы был в ударе.

Тем более, среди ветеранов прошел слух, что Октавиан ведет их не на бой с заговорщиками, а на бой со мной, и этот расклад не слишком им нравился. Я же предлагал, во всяком случае пока, действительную месть.

— Мы, — говорил я. — Расправимся с Децимом Брутом и займем провинцию, которая когда-то сделала нашего друга и военачальника Цезаря, Отца нашего Отечества, великим. Разве можем мы допустить, чтобы мятежный наместник окопался там со своими прихвостнями и топтал места нашей с вами боевой славы? Разве позволим мы Дециму Бруту быть там, где мы лили кровь за Цезаря?

Некоторая неловкость заключалась в том, что я когда-то сам же и предложил временный компромисс с убийцами Цезаря. Это теперь вдруг меня стало что-то не устраивать. Но, как правильно сказал Цицерон, мелкие логические несостыковки волновали меня мало.

Люди думают сердцами, во всяком случае,большинство из них, и мне нужно было пробудить в этих сердцах ярость. До Брундизия это работало вполне.

— Так! — крикнул кто-то. — И это все за четыреста денариев!

Я сказал:

— Пока что. Галлия богата, вы сами прекрасно об этом знаете.

— Но ты не гарантируешь никакой оплаты? — спросил еще кто-то. — А Цезарь предлагает две тысячи!

— Две тысячи это деньги, чтобы умереть!

— Цезарь мертв, — рявкнул я. — Октавиан…

— Наследник Цезаря!

Тут была моя главная ошибка. Я втянулся в перепалку с солдатами. Обычно такая близость к народу и некоторое нарушение субординации мне помогали, но здесь они сыграли со мной злую шутку.

— Октавиан собирается воевать со мной!

— Неудивительно, — крикнул кто-то. — Что ты хочешь спасти свою жизнь. Удивительно, что ты хочешь сделать это за четыреста сестерциев на нос.

Эрот шепнул мне:

— Это агенты Октавиана, успокойся, господин. Они здесь мутят воду, это естественно.

Я больно толкнул его в бок и рявкнул:

— Кто это сказал? Выйди! Выйди и скажи мне это в лицо! Давай, солдат, будь смелее!

Молчание, а потом вдруг — смех. Я вообще-то люблю, когда надо мной смеются, я люблю развлекать людей. Но есть некоторая ощутимая разница между тем, чтобы развлечь солдат шуткой и быть посмешищем. В тот момент я ее почувствовал.

Никогда в жизни я не ощущал себя более дурацким, нелепым и недостойным. Я стоял, красный, потный и злой. Все вдруг закружилось и приобрело цветную, симпатичную, светящуюся кайму вокруг, предметы исказились.