Книга Марк Антоний, страница 170 – Дария Беляева

На поляне рабы готовили жаровни для мяса, набирали в амфоры с двойным дном холодную речную воду, чтобы остудить хранимое внутри вино.

— Я так скучал по тебе, Курион, — сказал я искренне. — Дорогой друг, как твои дела? С тех пор, как началась кампания в Египте, я едва мог отвечать на твои письма.

Курион проверил, как натянута тетива лука, посчитал в колчане стрелы. Он чувствовал себя неловко, но я не понимал, почему.

— Слушай, — сказал я. — Все мне понятно. Клодий, да, и я, мы наделали много глупостей, и ты здесь ни при чем. Несправедливо заставлять тебя выбирать между моим и его обществом. Он сильно злится?

Курион почесал густую бровь.

— Никогда не переставал.

— Я не удивлен.

— А ты переставал?

— Нет, — сказал я. — Только во сне. Иногда.

— Это уже хороший знак.

Курион помолчал, устроился поудобнее в седле и погладил по шее коня.

— Кстати говоря, — сказал он. — Отец болен. Представляешь?

— Ужасно, — сказал я. — Тяжело тебе, наверное, уезжать.

— Он говорит: езжай. Отец старый, мол, все равно умрет, а Родина — останется. И вообще, говорит, никогда не меняй государство на людей. Оно одно, а их множество.

— В его стиле так говорить, — сказал я.

— Но не делать, — ответил Курион.

— Да, в этом его трагедия.

Мы помолчали.

— Все серьезно?

— Он весь исхудал, и кожа стала какой-то желтой. Жалуется на боли.

Я вспомнил Птолемея, и в нос будто сразу ударил запах его сигарет.

— Но я думаю, еще сколько-нибудь он продержится, — сказал Курион. — Может, я даже успею вернуться.

— Ты сам-то хочешь в Азию?

Курион помолчал. Собаки шли рядом с нами совершенно тихо, я слышал лишь их хриплое дыхание. Стало прохладно, и я поплотнее закутался в плащ. Свет ненадежно пробивался сквозь обнимающие друг друга кроны деревьев, и я напряженно вглядывался в темноту леса, ища движение.

— Тоже не знаю, — ответил Курион. — Не очень-то я веселый сегодня, правда?

— Да я тоже тебе пример не подаю.

— Это понятно. Ты изменился.

— Изменился?

Курион снова принялся проверять, достаточно ли натянута тетива, он делал это, высунув кончик языка и прищурив один глаз. Потом Курион дернул тетиву и раздался резкий, почти музыкальный звук.

— Да, — сказал он. — Даже выглядишь по-другому. Что-то в выражении лица. И ощущение от тебя в целом другое.

— Какое?

— Как от Сциллы, — сказал Курион, указав на здоровую, черную тварь, трусившую рядом с лошадью. — Или от Харибды.

Курион громко засмеялся, и я, наклонившись, толкнул его в плечо, Курион едва не слетел с лошади.

— Ты меня обидеть хочешь, я не понимаю?

— Нет, Антоний, совсем не хочу тебя обидеть. Наоборот, это хорошая перемена. Многие проходят через войну, но не на многих Марс оставляет своюпечать. Тебе нужно продолжать. Тем более, по моим сведениям, в неправедной войне ты был весьма успешен.

Вдруг я услышал далеко впереди шорох, хруст ветки. Секунда, и вот я вижу олениху, тень оленихи, блеск ее черного глаза, дергающееся ухо. Все это неизмеримо далеко, но близко — голод усилил зрение и обоняние. Мне казалось, я мог даже чувствовать этот лесной, жирный запах, исходящий от ее шкуры. Курион замолчал, я тоже.

Я посмотрел на Куриона, он кивнул мне, мол, заметил ее ты. Я смотрел на это существо, еще ни о чем не подозревающее. Она склонила голову и искала что-то в траве, шуршала. Совсем еще молоденькая, непуганая девочка.