Книга Марк Антоний, страница 145 – Дария Беляева

Конечно, основная заслуга принадлежала Клодию, но я не упустил момента похвалить Габиния, обойдя стороной еще одного его недоброжелателя.

Габиний широко улыбнулся, и его масляные глазки засветились.

— Это было удовольствием. Что касается тебя, я слышал ты поссорился с Клодием Пульхром.

— Да, — ответил я. — Отчасти поэтому мне пришлось покинуть Рим.

— Уверяю тебя, после нашей с тобой поездки, ты сможешь вернуться без страха.

Но, о, я бы все отдал сейчас, чтобы на месте Габиния был Клодий с его неугомонной натурой и радостным энтузиазмом. Однако мы слишком самоуверенны, когда говорим, что выбираем себе друзей. Частенько их выбирают за нас обстоятельства.

А в общем и целом, милый друг, как я и писал тебе тогда, все устроилось хорошо. Ты, видимо, обиделся, что я не вернусь в Рим, и ответа я не получил, а затем мы отплыли в Сирию.

Как поразил меня древний, напоенный тысячелетиями скорби и крови, святой Восток, с его диковинными запахами, раскаленными песками, жирными мухами и роскошными золотыми дворцами под ярким синим небом.

Греция, в общем и целом, похожа на Рим, только лучше. Она как версия Рима для очень хороших мальчиков и девочек: климат мягче, люди добрее, еда вкуснее. Восток другой по самой своей природе, он весь золотой, он дикий и страстный, совершенно экстатический, люди там безумны по нашим меркам, изнежены и ожесточенны одновременно.

Восток — это вечность, место, где история замерла, будто змея в горячем песке. Восток был, когда нас не было, и Восток будет, когда нас не будет. Я пою песнь любви Востоку не потому, что я здесь умру. Я римлянин, и я предпочел бы умереть в Риме, но оттого моя искренность не становится меньше. Восток — моя земля любви, еще одно изощренное удовольствие, которое я успел испытать.

Многие жаловались на жару, на непонятных местных жителей, на мерзкий вкус воды, но не я. С первой секунды я полюбил диковинную архитектуру, огромное оранжевое солнце на синющем небе и даже причудливых насекомых, сопровождавших нас постоянно.

Только я всю поездку сохранялпреувеличенную бодрость.

Что касается самого ремесла войны, сначала я подумал, что оно мне не под силу. Но вскоре понял, что на войне, как и в любви, главное смелость, чувство момента и умение вовремя позабыть о себе.

Странное дело, после роскошной жизни в кредит, к которой я себя приучил, лишения показались мне даже приятными. Я любил долгие переходы под палящим солнцем, грубую солдатскую еду, боль в заживающих ранах — все это стало для меня обратной стороной удовольствия, его реверсом, без которого невозможен аверс. Лишения и мучения сладки, потому что они придают вкус жизни, и тогда простой хлеб становится во рту изысканным яством.

Я хорошо ладил со своими солдатами, быстро запомнил многих, их имена и чаяния, кто хочет домой к жене, кто мечтает о кусочке землицы, кто спит и видит, как бы налиться вкусным еврейским вином по самые зрачки. Они оказались простые мальчишки, как ребята из Субуры, как парни из банд Клодия, и я испытывал к ним нежность и жалость, потому что они были — мой далекий дом, воспоминания о любимых друзьях, о любимых местах. Неприхотливые в жизни и в смерти молодые крестьяне или бедные городские жители, они с благодарностью смотрели на меня, потому что я был куда лучше их предыдущего начальника, мелочного зануды, по поводу и без велевшего младшим офицерам использовать виноградную палку для наказания неугодных.