Книга Марк Антоний, страница 139 – Дария Беляева

Греки очень от нас отличаются, и мне они во многом всегда были ближе моих соотечественников, греки чувственны и эмоциональны, они искренне любят красоту и, как более ни один народ в мире, ставят ее во главу своей жизни. Греки любят все красивое: храмы, истории, людей, даже язык их прекрасен для слуха. Они много врут, но им это прощаешь.

Сразу понятно, почему эти люди в свое время были так могущественны. И сразу понятно, почему им все-таки, даже лучшим из них, никогда не справиться с бременем власти над миром. Они слишком любят жить и слишком любят любить.

Может, это ответ и для меня.

Наверное, греки так ценят и любят красоту, потому что сама их страна прекрасна, залита золотым солнцем, и будто бы вечно пребывает в ожидании руки великого художника или слова вдохновленного поэта.

Греки умны, но больше для самих себя, чем для других, они любят покрасоваться, и видимость значит для них больше, чем действительность.

Греческая роскошь, нерасторопность и склонность сорить деньгами мне импонирует. Я жил в Греции на широкую ногу. Вдали от дома меня ничто не сдерживало, и я пристрастился к жизни, которой по-хорошему не мог себе позволить. Особенно в плане еды — греки большие в этом мастаки, у них прекрасная кухня, изысканная и изощренная.

Учиться мне нравилось. Конечно, меньше, чем ходить в качалочку (поэтому частенько учебе я предпочитал именно ее), но даже больше, чем просто бессмысленно шляться по улицам или смотреть тренировки гладиаторов. В основном, мне нравилось учиться, потому что меня хвалили. На то есть две причины. Во-первых, греки не так скупы на похвалу, как наши римские учителя. Во-вторых у меня действительно получалось здорово. То есть, поначалу учеба казалась мне занудной, но потом один претенциозный грек рассмотрел во мне способность к пышным, "азиатским" выступлениям, и мучения по поводу старика Демосфена были забыты. Пышные, яркие,метафоричные речи удавались мне намного лучше, я легко расточал порицания и похвалы, писал лучшие сочинения и всегда побеждал в контроверсиях, потому что у нас, на азиатском курсе, важна была не логика, но способность вызвать у слушателя искреннее сочувствие или негодование.

Можно сказать, я стал лучшим учеником неожиданно, но на самом деле это не так. Я прекрасно знал, что среди старых и молодых (а разброс был приличный, как и уровень слушателей), талантливых и бездарных, да и вообще каких угодно, я все равно буду лучшим.

И мой учитель ценил во мне, думаю, именно это. Как-то раз он сказал мне на своем быстром греческом, который я уже научился прекрасно разбирать:

— Знаешь, в чем секрет твоего успеха, Антоний?

Я пожал плечами.

— Просто я великолепен.

— Нет, — сказал он. — И да одновременно. Ты поразительно веришь во все, что говоришь.

Вот как-то так. И я любил все эти красивости, драгоценности, как их называл мой учитель, мне хотелось навешать их везде и побольше. Но, в то же время, я не забывал и о том, что драгоценностям, чтобы заиграть огнями, необходим солнечный свет. Под солнечным светом учитель подразумевал эмоциональное воздействие на слушателей.

Короче говоря, великолепие твоего брата на чужой земле вдруг оценили по достоинству, и всем его ставили в пример, несмотря на разгульный образ жизни (который, впрочем, в тех краях не считался особенным пороком).