Книга Марк Антоний, страница 103 – Дария Беляева

Ну да ладно, Луций, я виноват и не оправдываюсь, целиком и полностью на мне лежит ответственность за Фадию, ее жизнь и смерть.

Я пишу это, и мне противно от самого себя, не хочу жить таким и не буду. А в то же время, я закончу письмо и перестану думать о ней. Там, в гробнице ее, стерлась уже, небось, и надпись на урне, столько-то прошло лет. И я жил с этим и продолжаю жить.

А тогда наступала красивая, свежая ночь, и я целовал ее живот, и вдруг кто-то толкнулся мне в нос, я опешил и, наверное, лицо у меня было такое забавно недоумевающее, раз Фадия засмеялась.

Какое это чудо — жизнь, как она зарождается, и как она исчезает. У меня много детей, и я много убивал — но до сих пор не перестаю удивляться тому и другому.

— Он толкается? — спросил я. — Серьезно?

— Да. Уже давно, — сказала Фадия. — Но теперь это заметно снаружи.

— Как живой!

— Он живой, — ответила Фадия. В ту ночь я был с ней таким нежным и ласковым, и она уснула.

Некоторое время я честно старался ее понять — эту грустную улыбку, эти страхи, это желание спрятаться. Но, в конце концов, Курион снова позвал меня хорошенько напиться, и я решил: почему бы и нет.

Знаешь, как мне повезло, милый друг, что мои последние сказанные ей слова были:

— Птенчик, я сегодня пойду потусуюсь, а завтра мы с тобой куда-нибудь вместе сходим, в хорошее тихое место, ты послушаешь свой плеер и все такое. Я люблю тебя, даже когда я ужасный. Может быть, чем я ужаснее, тем больше я люблю тебя и волнуюсь за тебя. Но разве великолепный Марк Антоний это не исправит?

— Разве? — спросила она и погладила меня по переносице, как большое животное. — Иди.

А ведь я мог ругаться с ней, вернее, на нее, и как бы я себе тогда это простил? А нежное прощание, гляди, простил.

В общем, сам помнишь, я уже рассказывал тебе эту историю, мы тогда с Курионом подрались по пьяни, и я его сильно избил, и мы только спустя месяц помирились, хоть он и сразу пообещал не говорить отцу. Кроме того, какая-то шлюха украла у меня деньги, и я возвращался домой невероятно злой и пьяный. Но злой не на Фадию, нет. Ее я хотел оттрахать. Уже представлял, как сладко мне сейчас будет и, надо сказать, изрядно возбудился.

Частенько, приходя домой пьяным, я приставал к ней, и она покорно мне подчинялась.

Моя ночь закончилась рано (и плохо), но дом был таким шумным и непривычно светлым. Когда я вошел, меня встретила мама. И она, клянусь тебе, сказала:

— Марк, если бы я могла, я бы тебя ударила.

Но она никогда не могла, ты знаешь. Я был растерян и остатки опьянения еще не выветрились окончательно. Помню, вокруг ходили какие-то люди, повитуха, ее помощницы, мамин доктор. Не было только родителей Фадии — они жили в Остии.

Наверное, тысячу раз пожалели, что отдали свою бедную девочку замуж так далеко от дома.

— Фадия, — сказал я. — Она в порядке?

Нет, было очевидно, что Фадия не в порядке, но я зачем-то все равно спросил.

— Она умерла, — сказала мама. И от неожиданности, от растерянности я ответил:

— Как, уже?

— Да, — сказала мама. — Минут десять назад.

Всего десять минут мне нужно было, чтобы успеть с ней попрощаться.

Я сел на пол и посмотрел на маму. В ее глазах вдруг мелькнула короткая и яркая вспышка нежности, она вспомнила меня ребенком. Я заметил, что под мамиными ногтями — запекшаяся кровь.