Книга Ни кола ни двора, страница 69 – Дария Беляева

Он помедлил и добавил:

— Извини.

— Да ничего, Толик еще и не так выражается.

— Толик так не выражается, — сказал Толик, усевшись на стул. — Ну че, жрать-то будем? Есть хочу, не могу. И водочки достань.

Сказать, что я удивилась, значит — ничего не сказать. Сердобольный Толик развалился на стуле и вовсе не думал помогать слепому парню приготовить ужин. Не думал даже достать водку.

— Слушай, Вовчинский, а загони ты эту квартиру, езжай в Че?

— Да тут трешка, что я получу-то за нее, Толь?

Вован достал из холодильника водку, банку огурцов в мутном рассоле, достал кастрюлю, наполнил ее водой, поставил на плиту.

Все как у всех. И проблемы, как у всех: что с работой, что с квартирой. Все это так не вязалось с гротескной уродливостью его лица.

— Макароны пожарю с яйцом, — сказал он.

— Супер, — ответил Толик. — Ну че ты ломаешься, как целка? Во тебе трешка позарез нужна. В хоккей в ней зимой гонять будешь или как? Че ты тут маринуешься?

— Спасибо, — пискнула я. — За макароны.

— Да они еще не готовы, — засмеялся Вован. Он не махнул рукой, хотя должен был по всем правилам. Отсутствие жестов казалось мне странным, Вован-то не был слеп с рождения, не рос таким. Наверное, он хотел отучить себя от этих проявлений зрительной формации мышления, и, может быть, ему пришлось приложить для этого много усилий.

Глядя на бутылку водки, я подумала, что по-пьяни Вован начнет плакать, ругаться, драться, делать то, что полагается человеку, который пережил такой ужас.

Даже когда Вован просыпал с десятокмакарон на плиту и на пол, Толик не стал ему помогать, даже не пошевелился. Он задумчиво курил, сияя сигаретным огоньком.

Вован смахнул упавшие макароны веником в совок, выбросил в мусорку. Не скажу, что он делал все так же ловко, как зрячий, вовсе нет (особенно тяжко было ему сладить с мелкими предметами или ничего не просыпать), но он делал это просто, такова была его обычная жизнь, и она Вована не смущала.

— Компот, кстати, хотите? — спросил он. — Мама прислала с югов. Сливовый.

— Хочу разбавить им водку, — сказала я, и Вован засмеялся.

— Все же молодая.

Еду он приготовил простую и вкусную, хотя разложить ее ровно и не сумел. Толику досталось больше, чем мне, и я таскала макарошки, обильно сбрызнутые кетчупом и майонезом, у него.

Потом мы пили водку. Вован рассказывал про то, как работает телефон доверия, про всякие приемчики, которыми люди пользуются, чтобы человек в сложной ситуации не бросил трубку от отчаяния и досады, а поговорил с ними.

— Задавайте как можно больше вопросов, — сказал Вован. — Человеку сложно справиться с собой и не ответить на вопрос, обычно за вопросом всегда следует ответ. А вот если увлечетесь советами, трубку могут и бросить. И нужно иметь теплый голос.

— У вас очень теплый голос, — сказала я.

— Спасибо, — ответил Вован, в его благодарности чувствовалось дружелюбие и радость, но он не улыбался.

Я разбавляла водку, они же пили ее просто так и много. Я думала, Вован разоткровенничается, но внезапно разоткровенничался пьянеющий Толик.

— У меня всю жизнь, — сказал он. — Тяга к симметрии. У меня оспина такая есть на щеке, это от прыщей в юности, там россыпь была, загноились, и вот мне хотелось такую же с той стороны, поэтому долго ковырял вторую щеку, пока гноиться не стала. И когда мне, в девяносто третьем, клык выбили, я себе другой сам лично вырвал, всекаешь? Это у меня началось, что ли, после того, как Любочка утонула. Не могу теперь, все симметрично должно быть. Ударят по одной щеке, я другую подставлю не столько с благородства, сколько для симметрии.