Книга Ни кола ни двора, страница 39 – Дария Беляева

Я спросила:

— Покурю?

— Да, конечно. Без сигаретки про такого не поговоришь.

— Если что, я свалю на тебя.

— Без проблем.

— Понимаешь, он единственный мужчина в моей жизни.

— Даже обидно.

Но я его не слушала. И в то же время, конечно, убеждала послушать меня.

— Послушай, я — Саломея, а он — Иоканаан.

— А твой папа — Ирод, обещал мне заплатить за месяц.

— Сулим!

— Я слушаю, слушаю. Хочешь отрезать ему голову? Скорее, он отрежет голову тебе.

Потом Сулим Евгеньевич вздохнул:

— Ох уж эти русские женщины.

С русскими женщинами Сулиму Евгеньевичу было так сложно, что он успокоился только найдя себе француженку.

— Что? — спросила я. — В смысле?

Сулим Евгеньевич пожал плечами, с тоской неоцененного студента заговорил, пока Спайро скользил вниз по небесной спирали:

— Это какая-то особая черта русских женщин, почти религиозное подвижничество — найти грешное убожество и влюбиться в него до потери пульса, себя забыв.

Я пожала плечами.

— Нет. У меня не так.

Но Сулима Евгеньевича было не остановить. Иногда он пратиковался, от скуки жизни в Вишневогорске, в написании всяких эссе на вольные темы.

— Думаю, так женщины стараются прикоснуться к Богу, к его любви.

Я рылась в столе в поисках сигарет. Теперь была моя очередь пропускать мимо ушей его слова. О, вот и сигареты!

— Нет, серьезно, это форма мученничества, Рита, и она для старых телок, у которых с личной жизнью ничего не сложилось. Своего рода монашки. Сидят, ждут по пятнадцать лет, обхаживают урода своего.

— Он уже вышел, — сказала я, закуривая, кинула пачку Сулиму Евгеньевичу, он тоже выудил себе сигарету. Я снова села с ним рядом, мы покурили, и я сказала:

— Хочу его соблазнить.

Сулим Евгеньевич снова вздохнул:

— Не разжигай углей грешника, чтобы не сгореть от пламени огня его.

— А я думала, ты мусульманин.

— А я думал, ты фригидная. Тоже непонятно, почему.

Чуть погодя, Сулим Евгеньевич добавил:

— Тебе просто нечем тут заняться. Вот ты и ударилась в народные религиозные практики, гендерно обусловленные, притом.

— Мой папа, кстати, был бандитом.

— Позднее у тебя, Рита, зажигание.

Я глубоко затянулась, выкашляла облачко дыма.

— А как твоя мадам?

— Хочет развестись с мужем и приехать ко мне, в Вишневогорск. Учит русский. Видимо, дошла до пословицы "с милым рай и шалаше". Жаль, что с милой — только в Париже.

Сулим Евгеньевич отложил джойстик, откинулся назад, улегся на полу.

— Не знаю, — сказал он. — Рита, мне двадцать восемь лет. Я чувствую, что должен что-то сделать в этой жизни. Не знаю только, что.

О нет, подумала я, только не чувак с проблемами, похожими на мои.

Я сказала:

— Что-нибудь великое?

— Да не обязательно, хотя бы что-нибудь.

Сулим Евгеньевич почесал ровный, красивый, почти скульптурныйнос.

— Да уж. Жизнь — сложная штука. Только, умоляю тебя, на лингвистику не поступай. Отец твой с меня три шкуры сдерет.

— Он может, — сказала я. — Как я теперь понимаю. Если честно, у меня нет никаких идей, куда поступать, и кем быть. Никем не хочу быть.

— Ты и сейчас никто. Все по-прежнему.

— Пошел ты, — сказала я беззлобно. На Сулима Евгеньевича сложно было обижаться, он как-то так говорил всегда, словно и сам своим словам значения не придавал. И оскорбления не получались.

Я сказала:

— Люблю его.

Он сказал:

— О этот безрадостный космос русских женщин. Да люби, только потом он тебя топором зарубит.