Книга Ни кола ни двора, страница 21 – Дария Беляева

— Слушай, такэто все странно, — сказал папа. Я увидела в небе единственную звезду, может быть, небо было туманным, и только ее свет, ярчайший свет, пробился сквозь пелену.

Толик сказал:

— Странно. Вообще, как жизнь поворачивается, это странно. Неисповедимы пути, все такое.

— Да, — сказала мама. — Толик, дай закурить.

Толик выплюнул в тарелку почти догоревшую сигарету, подкурил новую и протянул маме. Моя брезгливая мама взяла эту сигарету не думая.

— Живете вы, конечно, у черта на куличиках, — сказал Толик, снова закуривая. Огонек зажигалки осветил его лицо и пальцы живым, адским оранжево-красным.

— Да, — сказала мама. — Так удобнее. Работа, опять же.

— Бойня у тебя, да? — спросил Толик. — Я верно понял?

— Мясокомбинат, — сказал папа, и оба они вдруг засмеялись, оглушительно, так, как смеются плохо воспитанные и очень злые мужики.

Я спросила:

— А почему это смешно?

Оба посмотрели на меня странно, мне стало неловко.

— Да, — сказала мама. — И правда, почему?

В этот момент вся столовая показалась мне разделенной на мужскую и женскую половины, каждая — со своими тайнами.

Толик снова шмыгнул носом.

— А ты совсем никуда не выходишь? — спросил он вдруг у меня.

— В смысле? — спросила я. — Это намек? Чтобы я ушла?

Толик засмеялся, показав мне зубы.

— Не. Не-не-не-не. Просто тебе типа восемнадцать. Тусовое время. Бацалки, все дела.

Он странно дернулся, улыбнулся шире.

— Что?

— Танцы, — сказал папа.

— А. Нет, не люблю танцы.

— А что любишь?

Я чуть было не сказала:

— Ничего.

Или:

— Спать.

В итоге сказала:

— Не знаю.

— Это нормально в восемнадцать. Залюбили тебя из-за Жорки.

Он бросил это как бы между делом. Никто на моей памяти так про Жорика не говорил. Родители не то что стерпели, казалось, они с Толиком согласились. Я думала, что Жорик — табу, что слова о нем все равно что удары.

Кроме того, я разозлилась. Как у себя дома, еще и диагноз мне поставил.

— Все, — сказала я. — Пойду спать.

— Во! — сказал Толик. — Воспитали!

Я хотела одним махом опустошить чашку, но совсем позабыла, что мама подлила мне горячего чая. Ужасно-преужасно обожглась, выронила чашку, разбила ее, ойкнула. Толик сказал:

— Бедняжка.

— Цветочек, ты в порядке?

— Да пап, — сказала я, едва-едва удержалась,чтобы не ткнуть под нос Толику средний палец. Толик опять, в который, Господи, раз закурил.

— Вы не умрете? — спросила я.

— Умру, это точно, — ответил он.

— Если встретишь Люсю, — сказала мама. — Пусть осколки подметет.

— Эксплуатация человека человеком. А люди должны быть свободными, я так думаю.

Кому интересно, что ты думаешь? Так подумала я. Ушла злая, нелюбопытная, но уже в комнате о решении своем пожалела. Надо было остаться и послушать. Хотя, может быть, родители при мне и не разговорились бы. Может, они так хотели что-то со своим Толиком обсудить, а я им только мешала.

Куклу я забрала с собой, даже заметила это не сразу, ходила с ней по комнате, будто она стала моей неотъемлемой частью. Взглянув на куклу, я физически ощутила, как отступает обида. Будто тошнота.

Красивая кукла, а Толик — он просто ненормальный. И где он нашел такую прекрасную, такую удивительную штуку, на каком рынке он ее отрыл?

Может, подумала я, при всех своих недостатках, Толик так умеет видеть красоту. Это похвально.

Я уложила куклу в свою постель и накрыла ее одеялом.