Книга Ни кола ни двора, страница 119 – Дария Беляева

— Не знаю, — сказала я. — Не похоже.

— А по мне похоже?

— По тебе — похоже, — ответила я честно.

— Ну и ладно, — сказал Толик. — До Христа Авраам в аду; после Христа разбойник в раю. Так один там говорил.

Наконец, я расколдовалась, достала телефон и увидела тринадцать пропущенных от мамы. Написала ей смску: все хорошо, идем к остановке. Мама тут же отреагировала звонком, но я не стала брать трубку.

И мы пошли к остановке, только не к той, с которой уходил автобус, способный привезти нас домой.

Добрались кое-как, на перекладных, до нужной остановки, но на последний автобус опоздали. Толик сам поговорил с моей мамой.

— Да, Алечка. Нет, Алечка. Все нормально, Алечка. Не думай об этом, Алечка. Мы в порядке, Алечка. Она тоже, Алечка. Я знаю, что Витя будет только утром, Алечка. Не надо приезжать, Алечка, ты все еще больше запутаешь. Мы завтра придем, Алечка. Не злись, Алечка. Да не все время пешком, только пока автобусы не пойдут, Алечка. Да ты драматизируешь, Алечка. Пока, Алечка.

А я шла и думала, как мне достанется. Снег не прекращался. Небо было беззвездным и мутно-фиолетовым, но таким удивительным.

Я спросила у Толика:

— А ты хочешь детей?

Толик помолчал, потом засмеялся громко.

— Какой-то прям неловкий вопрос после сегодняшнего.

— Я серьезно.

— Так серьезно, как будто мы с тобой детей делать будем?

Я кивнула, надеясь и боясь, что в темноте будет незаметно. Мы шли по разбитой дороге, по самому ее краю. Машин почти не было, изредка они освещали все вокруг фарами на пару секунд, проносились мимо нас и пропадали. Ничего не было — пустые остановки, густой и тоже пустой лес. Разве что изредка проходили мы крошечные, нищие домики, в которых горел теплый, успокаивающий ночную тревогу свет.

Толик сказал:

— Раньше не хотел. Дети меня и ща стремают, такие хрупкие они. Может, если бы не Любочка, уж б были у меня дети. Телки от меня часто залетали, у меня с этим хорошо все было. Я поэтому думал, что и мать твоя. Ну вот тогда детей хотел.

Он взъерошил себе волосы, и я поняла, что Толику неловко.

— Шапку мы твою оставили, — сказала я. — Любане.

— Ну и хорошо. У меня вторая такая же есть. На смену.

Некоторое время мы шли дальше молча, я слушала далекий крик ночной птицы и пыталась угадать, когда проедет следующая машина. Асфальт был усеян белесой крошкой — мраморным мусором. Даже смешно, как роскошно звучит для дороги между Верхним Уфалеем и Вишневогорском. В темноте эта крошка почти светилась, и казалось, будто она увековечивает тающий немедленно снег. Как мраморный памятник увековечивает мертвого человека.

Толик, наконец, сказал:

— А ща хочется уже, на самом деле. Может, это потому что как-то к людям я иначе. С таким подходом не оч страшно детей в мир приводить. Зная, чему можешь научить, все такое. А может типа уже как бы сорокет, просто интересно, какой бы ребенок получился у меня, кем бы стал, посмотреть еще хочется.

Я задумчиво кивнула и подумала, что надо было обнять Любаню на прощание и покрепче. А я не обняла.

Любаня запала мне в сердце так же сильно, как Фима. Наверное, слабые шевелили какие-то совсем уж золотые струны моей души.

— Ты переживаешь из-за Любани? — спросила я.

— Не, — сказал Толик. — Не очень. Я почему-то думаю, что хорошо у ней все будет. Это чувство.

Было так темно, и должно было быть страшно. Я имею в виду: сплошные полосы леса, темная дорога, так легко было представить здесь какое-нибудь зло, какую-нибудь ужасную опасность.