Книга Долбаные города, страница 87 – Дария Беляева

Еще спускаясь по лестнице, я заподозрил на кухне какой-то вкусный запах. Пахло жареным беконом, пахло маслом, пахло кофе и апельсиновым соком. Ну, знаете, так пахнет по утрам на кухне в нормальных домах у нормальных семей. Я сам себе не поверил. Папа стоял у плиты, и на нем был свежий свитер, а на джинсах — ни единой неподходящей ему по возрастному статусу потертости.

— Кто вы, и что вы сделали с моим отцом? — спросил я. Папа помахал мне рукой, на губах его играла слабая, задумчивая улыбка. Я почувствовал облегчение, мне захотелось подняться к себе в комнату и снова надолго заснуть. Это было приятное чувство.

— Садись, — сказал папа. — Я приготовил тебе завтрак.

И я прошел по кухне, как загипнотизированный, сел на стул и увидел перед собой вполне сносную яичницу. Папа не сотворял ничего такого уже пару лет. Яичница не была пережарена, не была она и сырой, казалось, к папе вернулось, по крайней мере, чувство времени.

Бекон хрустел, в яичнице было достаточно соли, а у кофе был правильный, только чуточку горьковатый вкус. Папа сказал:

— Мне кажется, «Золофт» действует.

— Ты был таким же, когда мама тебе дала?

Он пожал плечами.

Как-то Ханна Тененбаум зашла в синагогу, чтобы насолить своим родителям, она всегда и все делала им назло. В тот вечер Аби Шикарски в последний из пяти раз молился Богу о том, чтобы перестать страдать как Иов, безо всякой на то причины. У мамы к тому времени не было секса уже полгода, и она не стала тянуть со знакомством. А ровно через девять месяцев мир встретил меня. Так что, в какой-то мере, я правда ощущал важность религии в своей жизни.

Мама говорила, что она любит папу, потому что он — полная противоположность мужчины, которого хотели бы видеть ее мужем мамины родители. Папа говорил, что он любит маму, потому что у мамы родинка под коленкой, не позволяющая ему умереть. Я так и не понял,шизофрения у папы вдобавок ко всем его проблемам, или он просто романтичный.

Это очень странно. Мы все приходим в этот мир и сразу попадаем в какую-то семью (или ни в какую, как Саул, но это тоже важно, это не тот случай, когда отсутствие оставляет вещество нетронутым). И вот мама и папа, или бабушка и дедушка, или брат, или сестра, или орда сердобольных тетенек из приюта, или волки в лесу начинают обтесывать нас наждаком. До трех лет мы уже становимся людьми готовой внутренней формы, а дальше только украшаем себя всячески, растем и набиваем шишки.

Я родился у девчонки, которая ненавидит своих родителей и парня, который ненавидит себя самого, и поэтому мне больно там, где другим нет, и наоборот. Короче, человек это такой особенный способ изранить ребенка. И часто вовсе не так, как когда-то изранили тебя самого.

Вот почему я никогда не хотел детей. Мне не хотелось кромсать живого человека, чтобы посмотреть, как получится.

Я сказал:

— Папа, ты что решил перестать завтракать не до конца размороженными мини-пиццами?

— Решил, — сказал папа. — Твердо.

Я показал ему большой палец, сказал, что горжусь им.

— Знаешь, мой психотерапевт говорит, что я — твой функциональный отец. И мамин. Что я — отец одиночка. В четырнадцать двоих поднял.

Папа засмеялся.

— Мой терапевт тоже мне так про тебя говорит.

— Она знает, что я ответственный. Никогда не забываю про презервативы.