Книга Долбаные города, страница 58 – Дария Беляева

Это было прикольно, описания еще не было, и видео, по сути, еще не было, я говорил о том, что случится в будущем.

— Пока-пока-пока, — сказал я, и выключил запись, потому что увидел, как к остановке подъезжаетмашина матери Леви. Ни мой, весьма громкий, голос, ни шум, его не разбудили.

Мамаша Леви, хоть и работала психотерапевтом, допустила все возможные ошибки в воспитании сына. Она щебетала над ним заботливой птичкой, а то, как она перекрывала ему кислород своей гиперопекой, почти было похоже на эротическую игру. Леви был маменькин сынок, отчаявшийся контролировать что-либо, и потому контролировавший исключительно свое тело. Надо сказать, какое-то время я был убежден, что мама Леви воспитала его таким образом для того, чтобы написать, наконец, свою диссертацию.

А потом моя собственная мама рассказала мне странную историю, и я подумал, что, может быть, некоторые люди просто не могут выдержать этой ответственности. Ну, знаете, привести в этот мир новое, чтоб его, существо и смотреть, что с ним будет дальше.

Нужно быть, по моему мнению, абсолютно бесчувственным человеком, чтобы сознательно решиться завести детей.

В общем, мама мне сказала, что в роддоме она скучала (эпидуральная анестезия, и дорогая клиника, оплаченная родителями, с которыми она тогда еще не рассорилась окончательно, и спутниковое телевидение, и все дела), пока ей не принесли меня. То есть, она, конечно, уже видела, в первый раз, вот (тут она долго мялась, чтобы не сказать что-то вроде «когда тебя вытащили из меня, лягушоночек»), но тогда не рассмотрела. А теперь взяла меня на руки, и я так на нее посмотрел, очень серьезно (мама клялась, что это было в первый и последний раз), и она вдруг поняла, что должна сделать меня счастливым.

— Это окситоцин, — сказал я. — Он так делает.

— Неа, — ответила мама, чмокнув меня и оставив на моей щеке след фиолетовой помады. — Я просто поняла, что привела тебя сюда, в этот мир. Ты был такой серьезный, словно мне не доверял.

— Я был прав?

Мама пожала плечами, она собирала кисти в тубус.

— Ты был настоящей лапушкой, моя лягушечка. И я подумала, что отдам за этого малыша все на свете. Я так испугалась, и так обрадовалась. Правда, потом меня отпустило. Ты спал только на руках, представляешь? Мы с папой держали тебя по очереди. Ну, знаешь, у меня постродовая депрессия, у него — просто депрессия. Я правда думала, что мы закончимся к твоему первому дню рожденья.

Я поднял большой палец.

— Но я люблю тебя, лягушонок. О, слышалбы ты, какой ор ты поднимал, когда я пыталась уложить тебя в кроватку! Просто жесть, я даже писала на форумах, что хотела выкинуть тебя в окно.

— Расскажу это своему терапевту.

Я любил маму со всеми ее подростковыми словечками, кисточками, маленькими татуировками и детскими гримасами. И я знал, что мама любила меня. Наверное, так и должно было быть. У мамашки Леви окситоциновая фаза затянулась. Может быть, Леви исправно спал по ночам, или был какой-то особенно трогательный малыш, или слишком часто болел, но восторг и ужас молодой матери так и не оставили ее. В общем, она слишком серьезно отнеслась к этой миссии. Леви закрывал дверь перед носом своей мамки, орал на нее, уходил из дома со скандалами (но обязательно возвращался до темноты), однако как только Леви чувствовал некоторое беспокойство, он тут же мчался потреблять мамины любовь и заботу. Словом, если верить моему психотерапевту, эту стадию Леви должен был пройти в три года. Опоздав на одиннадцать лет, Леви только начинал делать первые самостоятельные шаги в этом сложном мире.