Книга Долбаные города, страница 46 – Дария Беляева

— Мы и так опаздываем, Макси, а я еще должен выступить! Ты не можешь кинуть меня здесь!

И эти последние слова будто бы правда принадлежали Калеву, и я подумал, что глаз его, единственный уцелевший глаз, должен снова стать серым, человеческим. Мне стало очень холодно, и я понял, что лежу в яме. Как леволиберальный интеллектуал четырнадцати лет от роду я, конечно, подумал о расстрельном рве, но это оказалась отдельная, вполне отвечающая моему индивидуализму могила. Из нее мне тоже были видны звезды. Я попытался выбраться из ямы, и для этого мне пришлось встать на гроб.Земля была заледенелая, такая твердая, что ранила пальцы. Я выбирался долго, грязно ругаясь и периодически сваливаясь обратно. Наконец, я обнаружил себя на нашем городском кладбище. Могила располагалась под крючковатым деревом, зимой оно казалось фантазией Тима Бертона, но к лету неизменно зеленело и становилось, может быть, самым красивым деревом во всем Ахет-Атоне, с кроной шикарной, как волосы Вирсавии, когда она распускала их.

Где-то далеко слышался шум поезда, а небо висело низко, в предвкушении рассвета. Я стоял на холме, и вниз, к ограде, спускались ряды одинаковых, благополучных могилок. У нас отличное кладбище, здесь можно было даже устраивать пикники. Уютное расположение ухоженных надгробий, далекий шум проходящих поездов, напоминающих о том, что все в жизни конечно, деревца и кустики, и оградки, все такое кукольное, для трехлетних пессимисток.

Красивое, искусственное место, жаль, что когда тут лежишь, тебя уже мало волнует удачный ландшафт. Я посмотрел на надгробие у своей могилы и увидел чужое имя. Калев Джонс. Годы жизни такие, что жалко называть.

И много-много цветов, сладко и свежо пахнущих, белых цветов. Чтобы «помним» было не просто словом, чтобы придать ему вес. Мы, евреи, поступаем в этом плане мудрее, приносим к нашим могилам камни. Я посмотрел на цветы и подумал: а Калеву стоило бы принести мешок карамелек. Он их любил.

В этот момент я понял, что больше не сплю, я думал слишком ясно, ушла лихорадочная суетливость сна, и остались неторопливые мысли. Я представлял кладбище Ахет-Атона и думал о том, что нужно сходить на могилу Калева с его ужасными, такими короткими, годами жизни.

Открыв глаза, я увидел молочную глазурь предрассветного неба. Я посмотрел на Леви, он чуть нахмурился, словно я опять употребил слова «член» «твоя» и «мамка» в одном предложении. Я положил руку ему на голову и ощутил на виске, под большим пальцем, биение жилки. Где-то там, в его голове, загадочные взлетающие сигналы, эпилептические линии, электрические импульсы готовили его к новому дню.

Я осторожно выбрался, переступив через Эли, и подумал, что успею застать рассвет над кладбищем. Оно располагалось не так уж далеко от дома Калева. Хорошо он подгадал, недалеко переселился.

Утренний свет, делавший все таким зыбким и ненадежным,уже проникал в окно, и было холодно, я понял, что совсем не выспался, хотя мы уснули так рано. Я выглянул в окно, глянул на унылый пейзаж и подумал, что это отличный день для того, чтобы покончить с собой — нужно присмотреть за папой.

На цыпочках я отправился к двери, думая о том, что куплю карамелек в супермаркете, что положу их туда, где теперь Калев со всеми своими терзаниями по поводу того, что взрослые не покупают нужные конфеты на Хеллоуин.