Книга Маленькие Смерти, страница 2 – Дария Беляева

Пункт номер один, параграф номер четыре. Все они ищут прощения, и я готов им его дать. Кэтти, например, отличное имя для девочки, которая так и не родилась. Мертвые не злопамятны, в этом я уверен точно. Кэтти прощает маму и говорит, что ей было совсем не больно.

Пункт номер один, параграф номер пять. Это все, в конце концов, незначительно. На самом деле люди верят всему, что сказано с британским акцентом.

В своих воображаемых записях, я всегда спотыкаюсь о пункт пять. Хорошая часть в том, что как раз на пункте пять в абсолютном большинстве случаев, я уже готовлюсь парковаться, в очереднойраз чудом спасший живую изгородь от себя самого и своего гибельного Понтиака 1954 года выпуска по имени Франсуа. Не питаю ни малейшего чувства любви ни к Понтиакам, ни к французским именам, но первые слишком похожи на труповозки, чтобы я их игнорировал, а вторые актуальны в Новом Орлеане. Франсуа, впрочем, назван в честь Франсуа Дювалье, бессменного Гаитянского диктатора и электровозбудителя душ. Последнего я, как и любой мужчина, хотел бы добиться от своей машины. Плохая же часть в том, что я не успеваю дойти до безусловно важной информации о том, что несмотря на все пустые разговоры, которые я веду в переполненных спорткомплексах, я действительно медиум. Ну, или если быть бескомпромиссным и точным свидетелем моих поступков в этом недолговечном мире: медиум, который притворяется медиумом.

Грустная сторона нашей жизни заключается в том, что люди охотнее посмотрят на глупое шоу, где я пытаюсь угадать их мертвых, неловко блефуя, чем несколько часов к ряду будут любоваться на то, как я сладко сплю на сцене, действительно разговаривая с теми мертвыми, которых они принесли с собой.

Сон это скучно, в нем нет шоу, но сон это — маленькая смерть, через которую мы, скучные, настоящие медиумы, попадаем в мир настоящих, скучных мертвых.

Людям по природе своей вряд ли будет интересна правда, но конкретные ответы им все равно нужны. Неважно, настоящие они или нет.

С невеселыми мыслями об устройстве человеческого разума, я и оказываюсь дома. Мне двадцать два, но живу я с родителями: отцом, двумя дядями и тетей. Сложно было бы объяснить гипотетической девушке, которую я полюблю, что дело не в деньгах и не в жилплощади, а исключительно в семейных ценностях, которые я исповедую. Наша кухня, по крайней мере, пропагандирует семейные ценности в полной мере: бутылка виски на столе и три бутылки виски в холодильнике. Экзистенциальная, безграничная пустота простирается дальше спиртного, схороненного дядей Мильтоном на черный день. Я пытаюсь найти хоть что-нибудь, что продлит мое белковое существование, но безуспешно. В конце концов, я замечаю, что на полке внимают моим страданиями две пачки крекеров, и открываю их. Кухня, как думается мне, это сердце дома. Если так, то я и моя семья представляем собой типичных ирландцев, в сердце нашего дома исключительно алкоголь и крэкерына случай, если откажет печень. На холодильнике красуется записка, сообщающая мне, что папа отбыл по своим срочным фармацевтическим делам во Франкфурт, оставив нас на попечение судьбе.

Мой отец, конечно, лучший человек в мире, по крайней мере для меня, потому что приятно считать половину своего генетического кода какой-то по-особенному качественной, тем более, что другая его половина остается для меня загадочной. Мама бросила меня и отца, по крайней мере, если верить легенде, когда мне не было и года. То ли отца так задел ее уход, то ли моя тетя или дяди решили не травмировать его лишний раз видом моей драгоценной мамочки, но ни одной ее фотографии в доме нет. Сложно сказать, что так задело папу, с финансовыми проблемами отца-одиночки, он, по крайней мере, точно не столкнулся, потому как является владельцем одной из самых больших транснациональных фармацевтических корпораций в мире.