Книга Где же ты, Орфей?, страница 43 – Дария Беляева

И все же мне казалось, что я понимаю больше, чем раньше. О себе и обо всех, кого знаю. Я закрыла глаза, и мне вспомнились все события предыдущего дня. За стеной спала Медея, а еще через стену — Гектор. Здесь всюду, в этой вонзающейся в небо игле небоскреба, были люди, которых я люблю. Я надеялась, что завтра все они проснутся, и мне было страшно, что нет.

Однако теперь я знала, что мне нужно быть благодарной за то, кто я есть, этой ужасной возможности.

Орфей бы придумал для этого математическую метафору. Мой железный рыцарь со смешным, острым носом, испачканным чернилами. У меня были надежды на завтрашний день, как на день спасения. Я знала, что одной мне придется думать долго, очень долго.

Но для двоих нет ничего невозможного. Пусть даже никто больше, в целом мире, не будет нам помогать. Я смотрела Полинику в глаза и видела страсть, которой, казалось, ни у кого еще не видела. Он был готов на все, он был такой драматический герой.

Я не была достаточно драматической, вот в чем была проблема. В сущности, я — комический персонаж. Если мир — это текст, то для того, чтобы действовать в трагедии, нужно действовать, как герой трагедии.

Я накрылась одеялом с головой и приготовилась быть эмоциональной, импульсивной и непокорной судьбе. Только что Сто Одиннадцатый брал мое тело, словно игрушку, делал с ним, что хотел, но у меня внутри вдруг все стало очень сильным и способным бороться. Нет уж, думала я, пусть не надеется на то, что Орфей для меня — шкатулка с безделушками, которую можно закопать и забыть.

Пусть лезет холоднымищупальцами мне в рот, или забирает то, что я пишу, пусть приводит ко мне тело моего брата, пусть надевает на меня шляпки, пусть пугает меня одним своим присутствием.

Я останусь сильнее него, потому что знаю, за что борюсь.

Я чувствовала себя очень легкой, в груди развернулся радостный, радужный мир, в котором неважно, сколько у тебя силы, а важно, сколько решимости. Я думала о Полинике и об Орфее, и о Гекторе, о Медее и Тесее, пока все они не смешались, и мысли мои не ускользнули от людей к вещам. Я открыла свою шкатулку, казалось, давно забытую, и стала считать колечки.

Уже засыпая, я ощутила холодок, идущий по спине. Хотя под одеялом мне было тепло, странное ощущение чьего-то присутствия наполнило меня дрожью. Но это был только отголосок ужаса. Сто Одиннадцатый, или кто-то другой, был здесь, чтобы смотреть, как я сплю. Мне почти не было страшно, хотя я хотела, чтобы Орфей был здесь, со мной, и я могла бы обнять его и не бояться совсем.

Я проснулась оттого, что Гектор шумно собирался, он, видимо, пытался привлечь внимание Медеи. Наверное, она слишком крепко спала, чтобы проснуться вовремя и приготовить ему кофе. Он гремел банками, кашлял, топал, словом, делал все, чтобы указать Медее на неправильность и непрофессиональность ее поведения. Я почувствовала раздражение, поэтому не вышла к нему. Ну что ты за человек, подумала я, и перевернулась на другой бок. Через пятнадцать минут, когда его шаги затихли, я встала, приняла ванную и привела себя в порядок, оделась. Есть не хотелось, даже мысли о еде были как-то нестерпимо отвратительны на вкус. Я выпила чай со льдом, строя из себя аристократку, проснувшуюся в жаркий полдень, а затем отправилась к Полинику. Энтузиазма во мне было очень много, он искрился, как пузырьки в шампанском, и был такой же золотой и терпкий. Мне хотелось запеть. Медея еще спала, когда я вышла. Я решила ее не тревожить, только накрыла одеялом ее свесившуюся с дивана ногу. У нее был трогательный вид, и мне хотелось, чтобы она хорошенько выспалась, наелась и развлеклась в наше отсутствие. В конце концов, ребенок должен оставаться ребенком. В шестнадцать я только и делала, что читала книги и качалась на качелях. И я думала, что трачу время зря, совершенно не понимая ценности таких вложений.