Книга И восходит луна, страница 123 – Дария Беляева

Беспомощная улыбка растянула губы Ландси Кэррол, одной из самых влиятельных женщин Эмерики. А потом она достала из ящика стола пистолет, открыта рот с блестящими зубами и пустила пулю себе в голову. Дернувшись, она откинулась назад, и Грайс не могла поверить в то, что смерть может прийти так быстро. Ландси Кэррол больше не шевелилась.

За ее спиной звездно-полосатый флаг, забрызганный мозгами и кровью, продолжал легонько колыхаться.

Наверное, в кабинете работал кондиционер.

Следующим утром Грайс и Лаис смотрели на кухне обращение Кайстофера к народу, в котором он выражал соболезнование семье Ландси Кэррол, ее друзьям, коллегам и избирателям.

На экране Кайстофер в безупречном костюме, с безупречно скорбным видом и светлыми глазами, устремленными вдаль, говорил:

— Без сомнения, эта провокация. Я знал Ландси Кэррол лично, она была сильным политиком и незаурядным человеком. То, что случилось — большая трагедия, но она не имеет никакого отношения к личности Ландси Кэррол, к тому великому человеку, которого я знал. На нее, без сомнения, было оказано давление со стороны той же группировки, что занималась убийствами людей. Федеральное Бюро Расследований непременно выяснит подробности, однако нет никаких сомнений в том, что ее заставили сделать то, что она сделала. Угрозы или насильно введенные психотропные препараты, что бы ни побудило ее сделать это, Ландси Кэррол не останется в наших сердцах, как самоубийца. Мы запомним ее, как достойного члена демократической партии, просветителя, филантропа и неутомимого борца за права человека и человечества.

Кайстофер говорил и еще что-то о том, как Ландси Кэррол помогала вдовам погибших в Эфганистане и Эраке, о том, как она разрабатывала законы, которые делали доступным качественное здравоохранение для групп населения, находящихся за чертой бедности.

Лаис сказал:

— Вот лицемер. Рад небось.

— Сложно сказать, — протянула Грайс. И в этот момент вошла Олайви. Лаис и Грайс переглянулись. Они не ожидали увидеть затворницу Олайви в месте, где количество людей зашкаливало за одного без очень веской причины.

Олайви некоторое время стояла молча, наблюдая за ними, как за маленькими животными. Выражение ее лица оставалось безразличным. Наконец, тонкие губы искривились, и Олайви сказала:

— Доброе утро.

— Доброе утро, — одновременно ответили Грайс и Лаис. Они оба делили с богами постель, касались их, говорили с ними, но Олайви оставалась пугающей. Ее сосредоточенные, карамельно-темные глаза скользнули по каждому из них, будто проверяя, хорошо ли Лаис и Грайс поздоровались, проявили ли должное уважение.

— Я…

Олайви замолчала. Такое с ней бывало. Иногда ее книжная речь будто давала сбой, как если бы Олайви переворачивала страницу, прежде чем продолжить.

— Хочу сообщить вам, что завтра сюда прибудет Дом Тьмы. Они хотят поговорить.

— О чем? — спросил Лаис. Грайс увидела, как он побледнел.

— О многом. Это не твоего ума дело. Ни в коем случае. Более того ты, Лаис Валентино, будучи собственностью Дома Тьмы, отправишься подальше отсюда на неопределенный срок.

— Ты меня что выгоняешь?

— Да, — сказала Олайви. — Собирай вещи и выметайся отсюда. Я хочу, чтобы даже духа твоего здесь не было, в том числе и в прямом смысле. Я не хочу, чтобы твой запах был здесь уловим.