Книга Воображала, страница 173 – Дария Беляева

— Я рада, если сумела пробудить в ней нечто теплое.

Мы лежали рядом, Аэций целовал меня, а я дремала, ощущая его тепло и дыхание сына. Мне казалось, чтоя чувствую себя много лучше. Без сомнения, в варварском обычае быть вместе после всего, имелось нечто по-звериному мудрое.

Мы и были словно животные, и мне так нравилось его тепло.

А потом я услышала, как Аэций сказал:

— Я люблю тебя.

Сон с меня словно согнали, я ощутила горячую злость, словно кровь во рту.

— Ты не имеешь права так говорить.

— Почему? — в голосе у него скорее было любопытство, чем обида.

— Потому что ты не можешь меня любить. А я не могу любить тебя. Ты представляешь, как больно сделал мне? Ты использовал меня, ты унизил меня, и ты сделал это просто так. Потому что ты мог.

Все слова, которые я хотела сказать, вылетали сами собой. Я говорила тихо, почти ласково — мне не хотелось, чтобы волновался малыш.

— Все не может быть так просто. Я не твоя вещь. Ты не можешь меня любить. Не сейчас. И не так.

Я закрыла глаза, усталость снова навалилась на меня.

— Быть может, Аэций, однажды я полюблю тебя. Ты умный и великодушный, ты сильный и смелый. Я уважаю тебя. И, наверное, это станет любовью. Но я никогда тебя не прощу.

И тогда он ушел. Он не стал со мной ругаться, думаю, потому что не умел этого. И даже когда, уже у двери, он сказал:

— Я обошелся с тобой так же, как ты и все, кого ты любила, обходились со мной и всеми, кого любил я. Быть вещью действительно ужасно унизительно и очень больно, — в голосе его я не услышала ни обиды, ни злости. Казалось, он считал, что мы просто обсуждаем некоторую этическую проблему равноудаленную от нас обоих.

Он ушел, потом уехал, и я не видела его, и с ужасом думала, как говорить с ним после этих слов. Он был мне дорог, и я научилась его ценить. Но это было нечто совсем иное, чем прощение.

А сейчас он стоял передо мной, неожиданно хрупкий и безоружный.

— Я хочу назвать его Дарл.

Но у моего сына уже было имя. Оно было у него с самого начала, когда я представить себе не могла, кем будет его отец. Еще прежде, чем я встретила Аэция, еще прежде, чем я ощутила присутствие новой жизни внутри, еще прежде, чем я узнала, как чудесно, когда сын засыпает у моей груди, я всегда помнила, как его будут звать.

— Хочу, но не назову. У него должна быть другая жизнь. И здесь — его дом. Назови ты.

Он уступил мне легко, стоилотолько взглянуть на него. Я не понимала, что с ним не так, он был особенный, иной, чем всегда.

— Его зовут Марциан. Его так всегда звали.

— Иногда мне кажется, что ты не менее безумна, чем любая из моего народа.

Он не выдержал моего взгляда, посмотрел на чашку сестры, наполненную остывшим чаем. И я поняла, что он стыдится. Он осознал что-то важное. Тогда мне тоже стало стыдно. В конце концов, он был прав, я обходилась с его народом, словно они были мой скот. Я не была злой хозяйкой, но я обладала ими.

— Можно взять его на руки? — спросил он.

Я встала, и мы оказались очень близко. Наверное, вид у меня был воинственный. Но я действительно хотела, чтобы он увидел сына. Я осторожно передала ему Марциана, и Аэций принял его так бережно, как только возможно.

— Он тебе нравится? — спросила я, поднявшись на цыпочки. Марциан зевнул, и я улыбнулась ему.

— Он не испугается?

— Он смелый, — сказала я. — Совершенно ничего не боится. Думаю, он станет чудесным императором.