Книга Воображала, страница 138 – Дария Беляева

— Я хотел, — сказал он. — Ты принадлежишь к совершенному незнакомому мне миру. Ты другая. Любопытство и влечение тоже сходны в своей основе.

Я тихо засмеялась. Аэций казался очень сосредоточенным. Ему хотелось ответить мне, словно я задавала вопрос научный, словно просила что-то посчитать, и он с глубоким и спокойным вниманием смотрел на собственные чувства, распределял их, классифицировал. Это показалось мне очень трогательным.

Он вдруг поднял на меня взгляд, светлый и смешливый, мальчишеский.

— Ты совершенно ничего не боишься? — спросил он. — Ты такая отважная?

— Я глупая, — ответила я. — Даже думать об этом не могу. К сожалению, императорская кровь не панацея от житейского идиотизма.

— Да, — сказал он. — Например, я тоже совершенно не боюсь. Но моя кровь располагает к идиотизмуразной степени тяжести.

Мы засмеялись, тихо-тихо, так что сами друг друга едва слышали. И это был первый раз, когда мы смеялись вместе, над одним и тем же. Над тем, как абсурдно было обсуждать наши глупые, ничего не значащие отношения, когда совсем рядом были опасные люди, чьи цели были загадочны, а мотивы неизвестны.

Он встал, сказал:

— Я бы посоветовал нам с тобой выбираться отсюда, если бы был кем-то адекватнее самого себя.

— А что делать с ними? — спросила я.

— Ты сказала так, словно это твои нашкодившие домашние животные.

Он не ответил на вопрос, а я не спросила снова. В конце концов, все было довольно ясным. Аэций подошел к балконной двери и прежде, чем он коснулся ручки, я спросила:

— Как ты мог причинить мне столько боли и оказаться таким хорошим человеком?

Он посмотрел на меня очень серьезно, кажется, я никогда не видела его настолько сосредоточенным, еще больше, чем обычно.

— Потому, что я не хороший человек. Я обычный человек из плоти и крови. Я делал чудовищные вещи и делал чудесные. Вы, принцепсы, выдумали, что все можно поделить лишь на две части.

Он замолчал, затем мотнул головой — нелепо, растерянно.

— Но я жалею о том, что причинил тебе.

Он склонился ко мне и коснулся губами моей щеки. Я нахмурилась, но не успела ничего сказать. Он открыл дверь на балкон, но внутрь не хлынул сочный морской воздух. Меня это взволновало на каком-то физическом, довербальном уровне. Нечто в законах мира нарушилось, исказилось, и теперь, казалось, все вокруг неправильное и тревожащее. Ветер колыхал сад, но я не почувствовала его. Мы тихо вышли на балкон, и все, что было за ним показалось мне плоской картинкой, декорацией в школьном театре. Все было лишено глубины.

Я взяла Аэция за руку, теплую и сильную, но даже чувство безопасности рядом с ним померкло от ощущения неправильности всего вокруг.

— Я первый, — прошептал он. — Затем я помогу тебе слезть.

А я подумала, если уж Северину и Эмилии удалось заманить меня сюда, неужели они даже не предполагали, что я могу просто сбежать, почему не оставили никого сторожить меня? Неужели похитители из них еще более глупые, чем из меня — похищенная?

Аэций схватился за поручень, готовясь перелезть, а потом отошел. Вид у него был по-детскиозадаченный.

— Я не понимаю.

— Что случилось?

Аэций вытянул руку, коснулся воздуха над поручнем, потом оперся на него, словно на твердую поверхность. Я испугалась, что он сейчас упадет, но этого не случилось.

— Вот почему, — сказал Аэций. — Они так мало озабочены твоей сохранностью здесь. Войти можно, выйти нельзя. Думаю, так было с тех пор, как они выпустили Децимина. Они начали что-то.