Книга Жадина, страница 108 – Дария Беляева

Выражение лица у Грацинианатакое, словно бы он скучает, хотя его голова в руках у моей мамы и, наверное, это примечательное событие.

— Не может. Но может задержать. Как и преторианское оружие.

— Всегда хотел посмотреть на тебя, Аэций. В конце концов, отчасти я благодарен тебе.

Конечно, ведь папина война соединила Грациниана с его любовью вновь и навсегда.

Я хочу хотя бы встать, но это оказывается непосильной задачей. Грациниан говорит:

— Ах, какой политический прецедент. Император и императрица вламываются в дом парфянского жреца.

— На самом деле куда менее скандальный, чем парфянский жрец, похищающий императорского сына, — говорит папа.

— Нам, людям столь большого масштаба, действительно сложно убить друг друга без последствий, — говорит Грациниан. — Но неужели мы совершенно никак не можем договориться?

В этот момент тело Грациниана казавшееся (и бывшее мертвым), лежавшее на земле, пинает маму под коленку, и она падает, едва не уронив его голову. Я смотрю, как мама борется с телом Грациниана за его голову с ожесточенностью, которой от нее совсем не ожидаешь, папа целится в переходящую от мамы к Грациниану голову с видом совершенно безмятежным, а Кассий сбегает по симпатичной лесенке вниз. И только я ничего не могу сделать. Как будто мне снится худший на свете сон, из тех, что приходят, когда засыпаешь на спине.

Я думаю, что если бы все это было ненастоящим, я бы непременно проснулся именно на этом моменте.

Но я не просыпаюсь. Наверное, я прежде никогда не попадал в ситуации, самое ужасное в которых то, что они реальны. Грациниан, за голову которого они с мамой сражаются, говорит так, словно бы все совершенно в порядке и волнует его не сложившаяся ситуация, а иные вещи, реальные и значимые.

— Октавия, ради твоего бога, прекрати строить из себя героиню.

Мама давит пальцами ему на глаз, и его руки дергаются. Ужасно странно видеть связь между телом и головой, когда они не вместе.

— Я не хочу причинять боли твоему сыну! Я хотел взять паузу! Послушай меня!

— Четыре месяца его жизни, — говорит мама. — Мы думали, что он мертв!

Четыре месяца моей жизни, рассеянно думаю я, под землей. Когда проводишь время наверху, и когда ты молод, четыре месяца кажутся мелочью, но однажды я постарею, и тогда я буду жалеть даже не о каждом дне, а о каждом часе, проведенном здесь.

Сейчас жалеть ни о чем не хочется и не получается, получается только бояться.

— Моя дочь не может жить без вашего паренька, — говорит Грациниан. Ему, наверное, надоедает играться с мамой, он легко, со своей незаметной быстротой выхватывает свою голову, и как только она соприкасается с телом, кожа, плоть и кость срастаются. Это не выглядит так, словно рана заживает. Схватываются части Грациниана, но никакого ощущения живого процесса от этого нет. Как если чинят вещь, простую и очень хорошую, обладающую запасом гибкости, чтобы оправиться от самых страшных разрушений. Но все равно это просто вещь.

Кассий отталкивает его, и Грациниан пошатывается, словно бы он мертвецки пьян, и это движение обладает каким-то особенным, нелепым обаянием. Мой мир в лилиях, но вижу я вполне сносно, и все же Кассию удается добраться до мамы незаметно для меня. Но, конечно, не для Грациниана. Он улыбается, словно бы они сыграли в игру, в которой Грациниан поддавался. Кассий стоит перед мамой, у него красным горит клинок. И мне очень хочется, чтобы он думал в этот момент о Юстиниане, чтобы тоже волновался.