Книга Болтун, страница 53 – Дария Беляева

Мы с Хильде думали, как помочь ему, но с каждым днем шанс этот становился все призрачнее. Теперь мама и вправду удерживала в подвале принцепского ребенка, который в четыре года не умел того, что дети умеют в два.

С виду ей словно бы совсем не было страшно. Она жила, как ни в чем не бывало, но как только Младший научился, кое-как, ходить, стала привязывать его. Она боялась, что Младший однажды сбежит из подвала. И с каждым днем ее страх становился все сильнее. Мы с Хильде понимали, чем все может кончиться, понимали, что Младшего нужно передать его народу.

Был и другой вариант — любить его, как члена нашей семьи, растить его в тайне, учить, а затем отпустить в Италию. Как ни парадоксально, перед Младшим, принцепсом, лишенным даже имени, открывалось в теории лучшее будущее, чем перед нами.

Но мама не стала бы делать для него ничего сверх того, что поддерживало бы жизнь в его теле. Мама не была убийцей.

И мы не хотели, чтобы она стала.

Мы с Хильде были вместе, и это было нашим единственным спасением. Я не уверен, что смог бы пережить эти годы без нее. Нет, было и много хорошего, мы не забывали радоваться каждому дню, и всеже после смерти отца стало очень и очень сложно.

Я непрерывно крутил в голове идеи, как спасти Младшего, но все они ставили под удар маму или его. Мир тем временем все чаще показывал мне свою истинную натуру. Я видел пожары там, где их не было (там, где их не видели другие), трещины расползались по стенам и потолкам, изменялись предметы, изгибались буквы. Мир казался мне взбаламученной водой, приходилось предпринимать много усилий, чтобы его успокоить.

Чаще всего достаточно было прикосновения, в те времена я еще не научился управлять реальностью с помощью взгляда и мыслей, огромное количество энергии я затрачивал на то, чтобы привести все в порядок.

Иногда я оказывался в совершенно незнакомых мне местах, и мне нужно было время, чтобы превратить их к свой дом, школу или лес.

Я думал о Младшем часто и подолгу, но единственное верное решение не приходило мне в голову. И мне очень жаль было расставаться с ним, хотя я знал, что это неизбежно в тех или иных обстоятельствах.

Он был так отчаянно голоден до любви, так дрожал, по-животному искал ласки, когда мы обнимали его, что я не знал, сможет ли кто-то заполнить эту черную бездну, которая в нем скрывалась. Мне казалось, даже самая любящая приемная мать ничего не сможет сделать с этим страшным голодом.

Я и сам испытывал нечто подобное, однако в сглаженной, контролируемой (или мне так казалось) форме. Испытывала и Хильде — мы все были дети нашей холодной матери. Но Младший не умел ничего, кроме как желать любви, и мне было его жаль, и я не мог дать ему столько. Иногда я и Хильде боялись, что он может нас сожрать. Этот голод, метафора поиска ласки, казался нам голодом настоящим и вызывал у нас страх.

Хотя не было никого безобиднее Младшего. Мы приносили ему сладости, разговаривали с ним, пытались учить обращаться с вещами, но на все было слишком мало времени.

В тот день, когда мне пришла в голову идея наконец показавшаяся мне достойной, мы с Хильде ушли из школы чуть пораньше, чтобы сделать подарок Младшему.

Был август, и запахом яблок пропитался весь мир. Младший любил яблоки, и мы залезли в соседский сад, чтобы насобирать их. Все были на работе, только запертый дома песик смотрел на нас, уперев лапы в окно.