Книга Болтун, страница 171 – Дария Беляева

Октавия смотрела мне в спину, я почувствовал это. Когда я обернулся, она накалывала кусок персика на щербатую вилку.

— Ты такой мальчишка, — сказала она одними губами. Глаза ее улыбались. Я сказал:

— Что ж, прошу прощения. Никого не хотел отвлекать от насущных проблем, бытийных и бытовых.

Люди смотрели на меня, и я вдруг порадовался тому, что они совсем другие, чем те, кто сидел в зале тогда. Не было в них ни усталости, ни страха. Это были новые, свободные люди. Кое-кто из них и не знал никогда, как может быть иначе.

В них было нечто словно бы очищенное и сияющее. Иногда сотрешь пыль с подсвечника и увидишь, как он драгоценен. Таковы были и эти люди. Очистившись от пыли, они казались счастливыми, и оттого золотыми. А может мне так только казалось, потому что я хотел, чтобы все было не зря.

Мы с Октавией их послушали, раздали автографы, узнали о трудностях с работой и с дорогами, о тех же трудностях, что были всегда. И я пообещал, что все решу, я знал, как все решить и знал, зачем.

Потом мы сказали, что у нас частный визит, и мы хотим побыть одни. Однако я знал, что теперь информацию о нашем приезде никак не удержишь в кубике термополиума. Бертильда и ее мать, несмотря на то, что кухня в их заведении была вкусная, явно не гарантировали сохранения тайн.

Мы с Октавией вышли из термополиума и самым достойным образом прошли метров пять. А потом я пустился бежать.

— Что ты делаешь?

— В лесу наше единственное спасение, Октавия!

Я схватил ее за руку, и она побежала за мной. Она смеялась и ругалась на меня, а я советовал ей сберечь дыхание. Мы углублялись в лес, где-то рядом жужжали осы, видимонад нами было гнездо, оно все отдалялось и затихало, ветви царапали мне лицо и руки, но я не чувствовал боли. Мне нравилось бежать, в этом была какая-то особенная свобода. У меня в груди был пожар то ли от скорости, то ли от радости. Мы с Октавией остановились, когда нам перестали встречаться дома. Она раскраснелась и смеялась, так что голос ее ударялся о верхушки деревьев. Я тоже смеялся, но тише. Я был рад, что еще могу почувствовать себя ребенком. Я был рад, что способен на что-то забавное.

Пару минут мы с Октавией стояли, прислонившись каждый к своему дереву и смотрели на россыпь белых лесных цветов, чьего названия не помнил. Пахли они одуряюще хорошо. По ветке, золотистой от солнца, пробежала быстрая настолько, что реальность ее природы была оспорима, белка. Это был пронзаемый солнцем лес, так что каждая паутинка превращалась в серебро.

Я подался к Октавии, прижал ее к дереву и поцеловал. Она ответила мне с подростковым отчаянием, потом отстранилась от меня, глаза у нее оказались мутные от бега, она глубоко вдыхала.

— И что ты наделал? — спросила она. — Ты же помнишь, что так начиналась страшная история Марциана?

— И не одна, — сказал я. — Но мне показалось, что необходимо запутать преследователей.

— У нас не было преследователей.

— Таким образом их и не появится. Кроме того, мы с тобой сможем погулять.

Октавия посмотрела назад, в глазах у нее отразилась определенная тоска. Она сказала с каким-то философским, а конкретнее стоическим принятием ситуации:

— Я думаю, что мы вряд ли быстро найдем дорогу обратно.

Но я-то ее хорошо ее помнил. Лес был испещрен тропками, тонкими дорожками, которые Октавия даже не замечала. И она еще удивлялась, что принцепсы проиграли войну.