Книга Болтун, страница 104 – Дария Беляева

То есть, в городе, который мы считали большим. Понимаешь ли, я очень удивился, впервые увидев италийские города. Я и не представлял, что люди могут жить с таким размахом, и в то же время так тесно.

Словом, пришло время жить взрослой жизнью и брать на себя ответственность, которую я, недолго думая, взял. Да только никто не учил меня тому, что за взятие ответственности тоже нужно нести ответственность.

Я продал дом, мы попрощались с нашими друзьями и отправились в столицу.

Мама неожиданно проявила инициативу, она укладывала вещи и уничтожала все, что мы не могли взять с собой. Мы даже подумали, что она идет на поправку, однако как только чемоданы были собраны, мама снова перестала чем-либо интересоваться. Разве что когда мы уезжали, мама, только сев в автобус,вдруг обернулась, да так и смотрела, как тянется позади дорога, пока мы не приехали. Ей было тоскливо оставлять свой дом, туда она вложила всю свою любовь. Да только нам нечем было за него платить.

— Однажды мы его выкупим, — говорил я маме, однако у меня не было ощущения, что она понимает мои слова. Когда ты живешь в мире, где около четверти людей невербальны или ограниченно используют язык, это всегда только ощущение.

Чувство, что некто понимает вне зависимости от пристальности его взгляда, или что некто не понимает, как бы он на тебя ни смотрел.

Не думаю, что она понимала меня.

В Бедламе первое время было тяжело, но мы справлялись очень даже неплохо — денег хватало, квартира оказалась просторной, и мы быстро привели ее в состояние уюта, которое, кажется, даже маму устраивало.

Нашу жизнь даже нельзя было назвать бедной, к моей зарплате всегда можно было прибавить некоторую часть денег, полученных от продажи дома, так что мы не голодали, не отказывали себе в одежде, могли сходить в кино или термополиум на выходных. Это была более, чем сносная жизнь. Моя работа мне нравилась, хотя у меня было определенное ощущение, что я повторяю жизнь своего отца. Я стал коммивояжером. Только вместо спокойствия я торговал бытовыми приборами.

Мне даже выдали служебную машину, старенькую, со слезшей краской, и все же это была невиданная роскошь. Люди будут больше доверять человеку, у которого есть такая вещь.

Сперва, вернее, я был помощником коммивояжера. Водил машину, следил за вещами. Продемонстрировав коммуникабельность и способность убеждать людей в необходимости впустить в свою жизнь совершенно новый и революционный, к примеру, миксер, я продвинулся по социальной лестнице вверх. Мне нравилось разговаривать с людьми, нравилось играть с ними, пытаясь убедить их в чем-то, я любил смотреть в чужие дома, пытаясь угадать жизни, которыми живут их обитатели, слушать случайные разговоры.

Измены, чужие дети, любимые и нелюбимые люди, зависимости — все это было. Было и другое: счастливые семьи, смеющиеся дети, человеческие мечты и страсти. Я считал себя исследователем, практически антропологом. У меня был блокнот, куда я записывал свои наблюдения, закономерности, которые замечал. Ты, к примеру, знала, что в семьях с тремя детьми все всегдаищут среднего — он постоянно где-то пропадает. Из раза в раз, когда я приходил домой к людям, вокруг меня вились разные имена и прозвища, обращенные к отсутствующему члену семьи, а некоторые даже спрашивали меня, не видел ли я его.