Книга Ловец акул, страница 352 – Дария Беляева

— Спасибо.

Мы смотрели друг на друга. Я не знал, как реагировать, во мне было столько восторга, но в то же время все проходило спокойнее, чем я предполагал. Я боялся разбудить ребенка и совсем растерялся. Она была спокойной, как и всегда, ничто не могло вывести ее из себя. Мы не кидались друг к другу, не кричали от счастья, это произошло, как все другое в жизни: у нас появился сын.

Я сел на край кровати и заглянул ему в лицо.

Если честно, он был похож на маленького алкоголика. На такую, знаете, куклу-алкоголика. У него было красное, опухшее, с заплывшими глазами, недовольное лицо вашего соседа сверху, который квасит неделями. Только сильно уменьшенное.

— А это правильно? — спросил я.

— Да. Они тут все такие, я посмотрела, — ответила Саша.

— Уместимся втроем?

— Постараемся.

Саша отложила книжку (это была, как сейчас помню, какая-то монография на английском про библиотеку Наг-Хаммади), осторожно взяла нашего сына и положила к себе на живот, подвинулась, уступив мне место. Он проснулся, но не стал рыдать. Раскрыл глаза, черные, как у меня. Куда темнее, чем у Саши, совершенно мои глаза. Теперь он был похож на инопланетного алкоголика.

Я слышал, что они умеют хвататься за палец и вообще местами довольно ловкие, я бы дал ему палец, но он был крепко запеленут. Не орал, смотрел на меня ошалевшими, ничего не понимающими глазами.

— Что? — сказал я. — Не понимаем нихуя? Тебе все объяснят, не ссы.

Саша сказала:

— По-моему, он довольно сообразительный. Ведет себя очень культурно.

— Весь в тебя.

Мы полежали молча. Свет, проскальзывающий между занавесок, расчертил сияющей полосой палату.

— Ну, — сказал я, наконец. — Что еще расскажешь?

Я поглядел на свои бахилы, стоящие на полу. В них покоились огромные тапочки старшей медсестры, которые она мне одолжила. Даже не верилось в такую ногу.

Саша некоторое время молчала, а потом коснулась теплыми пальцами моего виска.

— Я сегодня поняла, как непросто, тяжело и больно достается жизнь. А ты так легко ее отнимаешь.

— Да, — сказал я. — Так странно.

— Теперь у меня есть еще одна линза, чтобы на это смотреть. Это ведь чьи-то сыновья, кто-то рожал их в муках, а ты их убиваешь. Они здесь такой дорогой ценой, а ты даже этого не понимаешь.

— А, — сказал я. — Ну, это все женская сентиментальность.

Неожиданно Саша посмотрела на меня очень серьезно:

— Вася, жизнь — это ад. В ней нет ничего хорошего: с каждым днем мы приближаемся к смерти, наши тела выходят из строя, мы узнаем о себе неприятную правду, устаем от себя, теряем близких. То, что она дает — ничто по сравнению с тем, как она это забирает. Жизнь — это ад. И все, что есть в ней хорошего, все, чем мы можем бороться — это любовь. Больше ничего нет. Есть любовь, и благодаря ей мы забываем, что умрем. Мы защищаем тех, кого любим настолько, насколько возможно их защитить. И мы счастливы в этом мыльном пузыре. Он очень ненадежный, но это все, что у нас есть.

Саша помолчала, но я знал, что она не может вот так закончить.

— И это прекрасно, — сказала она. — Что у нас есть хотя бы любовь, каким бы несовершенным ни было это оружие, оно заставляет боль и страх отступить.

Я принялся ожесточенно тереть глаза. Мне было очень плохо и очень хорошо. До сих пор не знаю, чего больше.

Когда я снова взглянул на нее почти уже бесслезными глазами, то сказал: