Книга Ловец акул, страница 347 – Дария Беляева

Бог умнее, чем волшебник из книжки. Он знает, что делает.

За смерть Марка Нерона и за страшное предательство он не нашлет на меня рак и не убьет моего ребенка, если это и случится, то будет совсем случайным.

Наказание не в несчастье, а в отсутствии счастья. Оно не в том, что мне отольется как-то за то, что я предатель и убийца, а в том, что в моей жизни больше нет места дружбе, привязанности.

И с каждым убийством, на самом деле, я не приближался к аду, я просто был сам себе ад. И я сам творил жизнь, где нормальным, хорошим вещам нет места.

Если бы я не убивал всех этих людей, которые ничего для меня не значили, я не смог бы убить Марка Нерона. Все это раскручивалось, разливалось полыньей, и мне прежнему оставалось все меньше места, а тот другой я, он не способен был быть счастливым, разве что радостным, да и то только от крови.

Ну, да. Все он мудро сделал, Бог, то есть. И придумывать ничего не надо — я сам все придумал.

Путано я, наверное, объяснил, и хорошо, если никто не поймет. Это главная правда, но чтобы жить она не нужна. Кто ее знает, тот уже не живет.

А я поехал домой. Вернулся затемно. Голова гудела. Нерона, наверное, еще не искали. Аринка со Светой по теплу перебрались в загородный дом, вряд ли они забеспокоятся до завтра, а, что касается работы, планы у Нерона всегда менялись легко и ловко, его в городе вообще могло не быть.

Один только я знал, где Марк Нерон, и я оставил его лежать там, среди деревьев, как будто он вообще ничего не значил.

Может, стоило его закопать? Не конспирации ради, а из уважения. Вадика-то я закопал.

Я решил: расскажу все Саше. Она невозмутимая, ни словом ни делом не покажет, какой я урод. Она все поймет. Может, мне даже объяснит, ну почему, почему я такой.

Пришел домой, а никакой Саши там не было. Тогда подумал про Бога: вдруг все-таки наказал. Вдруг спустил к ней ангела, и тот ей возвестил:

— Васька мудила, ты уходи.

Некоторое время я стоял в темной прихожей,потом пошел на кухню — водички попить и ширнуться героином, чтобы заглушить душевную, так сказать, боль.

На столе, под графином с водой, лежала записка. Я долго смотрел на буквы, искаженные, причудливо извернувшиеся от того, что я смотрел на них сквозь стекло и воду.

Потом вытащил записку и прочел:

"Вася, в 18.47 у меня отошли воды, прости за физиологические подробности. Я сочла нужным вызвать скорую. Список того, что мне может понадобиться, лежит под подушкой. Пожелай мне удачи, я свяжусь с тобой, как только буду в состоянии. Прилагаю телефон роддома, в который меня везут. Воспользуйся им с умом."

Я даже не поверил. В этот долгий, тяжелый день, казалось, случилось вообще все. Меня затошнило от волнения. Я тут же кинулся к телефону. Снова и снова я попадал на частые, хлещущие по нервам гудки.

— Блядь, блядь, блядь!

В конце концов, я решил заняться всеми делами сразу. Зажал телефон между щекой и плечом, отмерил порошочка, разбавил, принялся прогревать, в этот момент в трубке раздалось густое, неприветливое:

— Алло!

Следом за ним:

— Тридцать второй родильный дом. Справочная.

— Господи! — сказал я, все повалилось у меня из рук, телефон скользнул вниз, я едва успел его поймать, раствор разлился по столу полупрозрачной лужицей, я припечатал жидкость ладонью, непонятно зачем.

— Меня зовут Василий Юдин, — сказал я.