Книга Ловец акул, страница 277 – Дария Беляева

— Полюбила лейтенанта, а потом полковника! Стала юбка узковата, не найду виновника!

Я покрутил пальцем у виска, а Юречка сказал:

— Мама, мама, не сейчас. Ладно, Вася, что ты хотел?

Видок у него был помятый, он сжимал единственной рукой их единственный чемодан. Я поглядел на него, на мать и понял: у нас у троих совершенно одинаковые глаза. Мысль была и ужасная, и прекрасная одновременно.

Я достал из барсетки документы.

— На, — сказал я как можно более небрежно. Юречка поставил чемодан, взял и развернул бумажки, углубился в чтение. Мама крутилась вокруг нас, как маленькая девочка.

— Там звезда, — шепнула она мне.

— А? — спросил я.

В окне было видно только тускнеющую утром луну.

Юречка сказал:

— Не может быть.

А мамочка сказала:

— Может!

Она была совсем на себя не похожа, и мне стало ее так жалко. Я хотел обнять ее, но мама вывернулась у меня из рук.

— Ну, ладно, мы тебя увидели, теперь мы улетаем домой, — сказала она. — Не грусти, не печалься.

Юречка утер пот со лба.

— Но как же Заречный?

— На хуй Заречный, Господи ты Боже мой.

Юречка сказал:

— Но все наши вещи!

— Я заказал мебель, и все такое. Ремонт там есть. Ну, сам докупишь тарелки-хуелки и прочее.

Я гордо вскинул голову, мол, смотри, какой я герой. А Юречка глядел на меня с недоверием.

— Что?! Ты что думаешь, я убил двух одиноких бабуль?!

Вроде бы Юречка засмеялся, но осадочек остался.

Я снова глянул на мамочку.

— А ты ее лечишь вообще?

— Калечу, — сказал Юречка. Когда он увидел мою тачку, лицо у него стало еще мрачнее.

Мама пела всю дорогу.

Даже поговорить с Юречкой нормально не выходило, ему приходилось судорожно докупать всякие вещи, а мать, как оказалось, нельзя было оставлять одну, так что вторая квартирка пустовала.

Когда я сидел с ней, мамочка раздражала меня неимоверно.

Она пела, смеялась, орала, кидалась вещами, не сразу вспоминала свое имя, путалась во времени и не могла с точностью осознать, где вообще находится. Иногда она ходила и мычала, как буддийский монах, и делать это могла часами, не уставая вообще.

Как-то раз я от этого всего совсем офонарел и сам сидел на ее раскладушке, раскачиваясь. Мамино натянутое, как струна, звонкое мычание протянулось от одного моего уха до другого сквозь раскаленный мозг.

— Когда ж ты заткнешься уже, а? — спрашивал я.

А мать вдруг перестала мычать и повернулась ко мне. Она стала растирать щеки, будто на морозе.

— Что, недоволен? — спросила она на редкость соответствующим ситуации тоном. — Все тебе отольется, ты тоже подарок не был. Все в мире возвращается, и тебе вернется.

Я тогда так разозлился, что даже подумал: вдруг она симулирует?

Но мать была серьезно больна, в самом деле.

То есть, крыша у нее текла и капитально, она как-то рассинхронизировалась, что ли, стала как ненастроенный телевизор: то белый шум, то какая-то херня вроде идет, но все плохо понятно.

Я и представить не мог, как Юречка в этом во всем жил. Я раздражался, терпел мать, сцепив зубы, как она когда-то терпела меня маленького. Разве что, у меня не было желания напоить ее средством для очистки труб, но это, я думаю, потому, что свою страсть к убийству я и на работе удовлетворял, ха-ха.

Иногда мне все-таки было жалко мать, когда она переживала и нервничала, не понимала, где находится, и почему все тут такие чужие.Тогда я испытывал к ней нежность, как к любому существу, которое так растерянно.