Книга Дом всех тварей, страница 41 – Дария Беляева

- Это было двадцать лет назад. У вас короткая память. Они не были Инкарни, однако владели крупными предприятиями. Я хотел провести национализацию, легче всего было сделать это, объявив владельцев предприятий враждебными халдейской нации и репрессировав их.

- Принято, - кивнула Мескете. - На веру. Вряд ли мы сможем уточнить это через столько лет после смерти этих людей.

Они говорили так, будто обсуждали легкую перемену погоды в неудачное время. Для Мескете, равно как и для Шацара, равно как и для прокурора с обнаженным мозгом, перечисляемые имена и миллионы имен, стоявших за ними и оставшихся неназванными, не значили ничего.

Шацар спокойно выслушал все предложенные ему обвинения и согласился с ними. Ирония заключалась в том, что будь все эти преступления совершены не против его собственного народа все: убийства, пытки, конфискация имущества, военные преступления, эксперименты над человеческими существами, противоречащие медицинским конвенциям, которые Шацар санкционировал - все это было бы не преступлениями, а подвигами.

Все это, не обращенное на его собственный народ, сделало бы Шацара героем во Дворе.

Пару раз Шацар отключался, может быть от потери крови, и тогда Адрамаут приводил его в чувства. Однако в остальные моменты Шацар выглядел спокойным и заинтересованным, у него было выражение лица, которое совершенно не вязалось с наличием ржавых крючьев в его теле.

Когда начали вызывать свидетелей, весь процесс превратился в фарс. Они все были свидетелями, здесь не было людей, которые не могли бы выступить с трибуны, повествуя о собственном опыте общения с государственной машиной смерти. Люди сменялись будто в калейдоскопе. Амти слушала их истории и отчетливо представляла, как рассказывает свою.

Шацар ведь убил ее мать. Фактически, он оставил ее сиротой. Она ненавидела себя за то, что не могла радоваться этому процессу вместе с остальными Инкарни.

Вот маленькая девочка в бедном платье рассказывает, как уводили ее маму и папу, а она осталась совершенно одна, вот мужчина в военной форме старогообразца повествует о том, как работал на Шацара до тех пор, пока не стал Инкарни сам, вот девушка с ветвистыми оленьими рогами говорит, как ее травили нервно-паралитическим газом, который используют на Инкарни в тюрьмах. Она была одной из немногих, кто сумел сбежать оттуда, кто все еще мог что-нибудь рассказать.

Ее непрерывно трясло, похожая на лесное чудовище, она в то же время выглядела удивительно беззащитной. Вереницы людей, чьи истории Амти больше не могла слушать.

Никто здесь не считал убийство преступлением, но все делали вид, будто жалеют своих братьев и сестер. Шацар, по крайней мере, не лицемерил. Даже самые чудовищные истории он выслушивал с вежливым интересом, больше подходящим светской беседе. Возможно, он просто не мог найти подходящего случаю выражения лица.

Иногда он кивал, будто вспоминал что-то важное.

Только одна из этих бесконечных историй Амти запомнилась в подробностях. Женщина в строгом черном платье, носившая помаду алую, как кровь, сидела перед залом, сцепив руки на коленях. Она была абсолютно спокойна, в ее историю не врывались смешки или рыдания, она говорила очень просто.

- В то время, как мне случилось встретиться с этим человеком, я еще не была Инкарни, а этот человек еще не был главой Государства. Он был главой Псов Мира, и он приехал забирать моего мужа, высокопоставленного чиновника. Мой муж не был одним из нас, его просто нужно было убрать. Мой муж не был, но один из моих сыновей - был. Они проверили их кровь, и мой младший ребенок, ему было всего семь, оказался таким же, какой потом оказалась я. Со вторым сыном, ему было одиннадцать, все было по-другому, он оказался чист. Я смирилась с тем, что больше никогда не увижу мужа, но они не могли забрать моего сына. Я заперлась в ванной с младшим сыном, и этот человек методично ломал дверь. Я думала, он застрелит меня, я думала, он будет вырывать сына из моих рук. Он этого не сделал. Когда дверь сорвалась с петель, и я с визгом прижала к себе Раата, то увидела, что этот человек прижимает дуло пистолета к виску моего старшего сына. Я говорю старшего сына и кажется, будто он уже взрослый. Нет, ему было одиннадцать. Я уже это говорила, но это важно. Этот человек не был грубияном и садистом, понимаете? Он очень осторожно удерживал моего мальчика. Он сказал мне, что я могуоставить себе одного из моих сыновей. Очень спокойно так сказал, понимаете? Я могу оставить одного и прямо сейчас я выберу, какого. Он меня не уговаривал отдать моего Раата. Он просто сказал, что это не так важно, анализы не будут делать повторно, а образцы крови можно и подменить. Очень спокойно говорил, знаете. Так вежливо. А я обнимала одного своего сына и смотрела на второго. Я думала, кого из них обречь на смерть. Я ведь тогда едва знала, кто такие Инкарни. Я никогда их не видела. Я понятия не имела, что я здесь окажусь. У меня в голове проносились мысли о том, что я обреку на смерть моего невиновного старшего. Понимаете, я допустила мысль, что мой младший уже чем-то виноват. Что он уже плохой. Когда мне пришлось выбирать между двумя моими сыновьями, я могла судить только потому, что один уже был в чем-то порченным и плохим. Что он уже был виноват, а за него мог погибнуть его невинный брат. Вот что этот человек делает с людьми.