Книга Терра, страница 290 – Дария Беляева

Яма уже организовалась приличная, огромная, ну, представьте себе, пятьдесят человек копают. Это нам еще повезло – каверна была под пустырем, в сторону от шоссе, по которому мы с Мэрвином однажды ездили в Вегас.

А чувствовал ли я каверну тогда? Наверняка. Скорее всего, испытал легкое раздражение и поскорее о ней забыл.

В общем, я, преодолев неловкость, спустился, пристроился к одному из мужичков, который не горланил песни, и принялся копать.

Так пахло крысами, никогда в жизни я не чувствовал столько своих. Разные запахи, разные зверики – молодые и старые, относительно здоровые и совсем больные, красивые и такие себе, женщины и мужчины.

Пока что яма была недостаточно глубока, и я знал, в ближайшее время тьмы под лезвием моей лопаты не обнаружится. От дождя земля размягчилась, копать было легко и просто, я стал насвистывать песенку про заначку, ну, знаете, где смешная телка еще поет «я ходила туда, где раздают медали, я ходила туда, где раздают пиздюли, но ни там ни там мне ничего не дали, то ли не хотели, то ли не могли».

Прям вся моя жизнь.

Мужик рядом со мной, должно быть, копал подолгу и часто, руки у него загрубели от такой работы. Говорят, по рукам можно определить возраст человека, но у некоторых хуй ты чего определишь.

Земля под ногами у меня была не по-южному вязкая, не по-южному темная. Ею так одуряюще пахло.

Нет, если уж говорить честно, отчасти все вокруг было прекрасным: бледное небо, эта фистула в стороне от шоссе, голос Уолтера, который объявил в мегафон, что водой и едой распоряжается некий Тед. Сильно перефразируя Воннегута, я бы сказал, что все было прекрасным и ничуть не реальным, даже хлеставший по мне дождь казался призрачным.

Мои ботинки быстро стали грязными, они скользили, вымокли, на брюки налипли комья земли. Должно быть, выглядел я жалко. Но в то же время я ни капельки не уставал, как и тогда, когда взялся за лопату в первый раз, под взглядом отца Модести.

Я быстренько освоился, люди вокруг работали, плевались, смеялись, жаловались на дождь, весело матерились. Они меня больше не смущали.

Я сказал мужичку рядом:

– Привет.

Он молчал, и я, воткнув лопату в землю, повторил:

– Привет! Как дела?

Мужик звучно сплюнул и сказал с сильным южным акцентом:

– О, ты прости, я задумался. Дела неплохо. Вроде. Тебя как звать?

– Борис. А тебя?

– Коммунист, что ли? Реджи я.

Реджи был рыжий, почти беззубый мужик, такой стереотипный хиллбилли, что смешно даже. Выражение его лица казалось странным, наивно-глуповатым, но одновременно с тем хитрым. Он мне очень понравился, в нем было маргинальное обаяние.

– Не, но отец у меня коммунист.

– Раз отец коммунист, ты тоже коммунист.

Прежде я никогда не общался с зарубежными крысами. Я знал, что здесь, в этой широкой яме, должно было поместиться прекрасное собрание американских маргиналов: всяких разных реднеков, жуликов, неудачливых панк-рокеров, чуваков из трейлер-парков, барных алкоголиков и, конечно, жителей Детройта.

И хотя нас с ними разделял океан всякого разного, я ощущал и родство, способность понять каждого из них.

– Это слухи, как то, что если тебя укусит коммунист, ты тоже будешь коммунист. Или как то, что если ты вступил в партию, то ты коммунист.

Реджи хрипло засмеялся, потом глянул на небо. Толстые капли разбивались о его плоский, наверняка не раз сломанный нос.