Книга Красная тетрадь, страница 139 – Дария Беляева

Девчонки тоже любят камеру, для них камера – это как вибратор, они от нее заводятся. Ты знаешь, что это такое, вибратор? Ничего не знаешь, сто пудов. Объяснять не буду, спроси у девчонок.

В общем, кошмары мне понравились, потому что это кино, которое снимают про меня самого. Без видака и зеркала, без всего этого, смотришь на чувака, которым ты и являешься. Просто заебись, меня совсем не ранит.

Но так как ты сегодня бедная, страдающая девочка, я тебе что-нибудь все-таки расскажу.

Знаешь, какой кошмар у меня был про вокзал? Прикольный.

Ты, наверное, не знаешь, но пару раз мы с Володькой сбегали на вокзал. Там жили пару дней или типа того – обстоятельства.

Ладно, какие на хуй обстоятельства, сам понимаешь, просто так на вокзал не сбегают.

Но мы сбегали как-то, да. Там весело и все бухие: бомжи, менты, дети, торгаши с пирожками и кроссвордами, кошки, собаки, крысы. Я тебе гарантирую, нет приличных социалистических лиц.

Зато это настоящее приключение. Вот так вкратце было. А в кошмаре я видел вот что, ну просто кино!

Значит так, я потерялся на том вокзале. Вернее, я потерял Володьку, и я его искал. Там все были чужие, и я не знал никого. Потом забрался в какой-то подвал, к бомжу. Он разделывал себя на мясо и суп варил.

Сказал мне:

– Супу хочешь, Борис?

Я ему сказал:

– Ну а как же?

Мне, конечно, было отвратительно, но я съел – мужику все должно быть однохуйственно, я считаю так.

Потом я опять бродил, все вокруг спешили, а я искал Володьку, и встретил чувака одного, я его лица не видел, он был с камерой.

Он меня спросил:

– Хочешь в кино сняться?

– А то, – сказал я. Я очень хотел в кино сняться, потому что я лучший мальчик, это всем понятно. Я шел как бы спиной назад, сквозь толпу, а он меня снимал.

Я спросил:

– А кино про что?

Он мне сказал:

– Про тебя. Я убил твоего брата, а теперь убью тебя.

Вот такое вышло кино. Потом я очнулся в каком-то подвальном помещении под вокзалом, там надо мной ходили поезда, я это чувствовал, слышал. Я сам висел на крюке вниз головой, и кровь текла. Ну, знаешь, как мясная туша. Так свиней обескровливают. Мой дед был забойщиком, он полный спец.

Передо мной стояло зеркало, и я себя видел. Все еще лучший мальчик, конечно, но бледноват.

Я как бы был мертвый и мог смотреть на себя мертвого, но ни на что не мог повлиять. В общем, разделали меня, и под конец голову мне раскололи. Тогда я как-то, как бы со стороны уже, увидел того червя, который во мне живет. Толстый такой, белый, пульсирующий. Замечательный червь.

Знаешь, что сказал один буржуазный, съехавший на непристойностях писака, причем сказал он это очень-очень давно?

Анатомия, дружок, – это судьба.

Вот какое я смотрел кино. Ничего себе душевный эксгибиоционизм!

Сегодня утром пошел на пробежку с Володей.

Володя меня все спрашивал, не случится ли со мной приступ. Я его убеждал, что нет, хотя на самом деле я не знал. И он не верил.

Он все повторял:

– А у тебя припадка не случится?

Я не хотел, чтобы за меня боялись.

Я сказал:

– Ты долго бегаешь.

– Спортик, все такое. Надо быть в форме.

– Да, – сказал я. – И нельзя позволять себе лениться.

– Ну вперед, – сказал мне Володя. Он разминался, его белые кроссовки казались почти сияющими. Он сказал:

– Нравятся кроссы, а?

– Очень красивые, – сказал я. – Но я против мещанства.