Книга Щенки, страница 58 – Дария Беляева

– То есть, бокс нельзя смотреть?

Мы помолчали. Я был счастлив, что поговорил с отцом. И несчастлив от того, что так сложилась его жизнь. И какая-то мысль после дурки, странная, неприятная, все крутилась у меня в голове, она как-то касалась Юры, или Антона, или меня самого – вот до того неразделенная мысль.

– А ты понимаешь, зачем она это делала? Ненавидела она их, что ли?

– Может быть, – Тоня пожала плечами. – Ей хотелось, чтобы все люди были несчастными, потому что она думала, что самая несчастная – она. Но это все психология, а на самом деле – просто природа ее такова. Она должна была это делать все чаще и чаще, чтобы ее не разорвали на кусочки ее же слуги. Сначала она мстила, а потом просто не могла перестать вредить людям, потому что остановиться – значило обречь себя на страдание.

Тут вдруг мысль стала ясной, вынырнула из небытия.

Юра жаловался, что у него в голове что-то есть. Я не мог понять, что за бредятина такая наркоманская. Еще и Антон такой: ну, у всех бывает, а?

И вот тут мне вспомнилось – я тоже, как Антон и сказал, когда-то ощущал присутствие чего-то инородного в голове. Чувствовал что-то в голове после контузии.

Пчел.

Утро началось со страшной головной боли. Тоня приподнялась на кровати, пощупала мой лоб.

– Ты простудился? Ты мог заразиться гриппом от Антона. Температуры вроде бы нет.

Рука ее была теплой после того, как мы спали рядом всю ночь.

Я покачал головой.

– Нет, у меня такое бывает.

– Почему?

– После малярии, или травма какая, или просто мигрени – мне почем знать?

– Не раздражайся, пожалуйста, Виктор. Я просто думаю, что тебе надо пойти к врачу. Такое часто бывает?

Я покачал головой, но это было очень, очень, просто до крайности неудачное решение.

– Пойду поищу аспирин.

Я боролся с двумя несовместимыми на арене жизни желаниями – забраться под одеяло в темноту и высунуть голову в окно, на холод и воздух.

Стук собственного сердца вызывал тошноту, и каждый-каждый удар сопровождался вялыми вспышками под веками, боль распространялась и сжималась, казалось, она заползала даже в нос.

Тоня осторожно, на цыпочках, зашла в комнату и зашептала:

– Есть баралгин. Дать? На кухне, на верхней полке, корзинка с таблетками. Я же правильно ищу?

– Херня слабацкая, – сказал я. – Еще ищи.

Не знаю уж, сколько времени прошло, я закрыл глаза руками и замер в единственной более или менее переносимой позе. Когда-то, в этом или в следующем веке, Тоня все-таки возвернулась. Она прошептала:

– Я нашла кетанов. Он от зубов, да?

– Да, – сказал я. – От зубной дрожи. Дай сюда.

– Сейчас.

Я услышал, как фольга на блистере порвалась с оглушающим, что-то неприятно напомнившим мне звуком.

– Приподнимись, а то подавишься таблеткой.

Я открыл глаза, и у всего оказались красноватые дужки, в том числе и у белого кругляшка таблетки. Тоня поднесла мне таблетку на открытой ладошке, как вкусняшку для собаки. Я взял ее зубами, и Тоня протянула мне стакан.

Проглотить таблетку, игнорируя одолевающую меня головную боль, оказалось ну очень непростой задачей. Одной из самых непростых в моей жизни. Я то и дело сплевывал ее, потому что мне казалось, что я ей давлюсь, что у меня глотка от боли во лбу разучилась сжиматься правильно – странное чувство.

И даже когда я ее проглотил, мне показалось, что она застряла где-то в горле, и я пил и пил воду – глотая ее через боль, пока меня не начало тошнить.