Книга Щенки, страница 53 – Дария Беляева

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– Я не думаю, что он это умеет. Пока что. Он как щенок – щенки не так опасны, как взрослые псы.

– Так, слушай, я всегда рад забить на несущественное. Этот черт делать-то что будет?

– В карты играть, – сказала Тоня.

– Кроме шуток.

– Я серьезно, они это больше всего на свете любят.

Я поднял с пола нож, помыл его и положил перед Тоней.

– На.

Она вскрыла упаковку от печенья, и я подумал: ну давай, это твое таинство, путь, который ты должна пройти одна. Мне стало даже неловко, я отвернулся и не смотрел, как она там мажет масло на печенье. Но Тоня тронула меня за руку.

– Я сделала и тебе. Это должно быть очень вкусно.

И правда, вышло вкусно, нежно, чуточку сладковато – самая та еда для такой мадамы как Тоня.

– Прикольно, – сказал я.

– Возьми меня за руку, только крепко. Я смогу почувствовать вкус, если ты будешь достаточно близко.

Странный это, скажу я тебе, опыт: быть кому-то настолько нужным. Я обнял ее, ну жалко мне стало, короче, девку. Серая Шейка с перебитыми косточками, которую той зимой утащила лиса – мать моя. И я, значит, лис тоже – в этом смысле, для нее, то есть – детеныш матери моей, вот и боится меня.

– Не надо за талию, – сказала Тоня. – Это не любовное взаимодействие, пожалуйста.

Наверное, она опять хотела показаться злючкой, но вышло скорее испуганно. Я сказал:

– Без проблем. – И сжал ее плечи.

Она долго-долго смотрела на намазанную маслом печеньку и наконец откусила кусочек, прикрыла глаза от удовольствия. Такое у нее одухотворенное лицо стало: нежное, светлое, просто бесконечно красивое.

Ну, подумал я, получила свое откровение.

Остаток печенья Тоня вдругжадно, со звериным желанием затолкала себе в рот и принялась намазывать следующую печеньку – исчезло наваждение, чудное видение.

– Ну как? Случилось с тобой, как с Прустом?

– Нет, – сказала Тоня. – Но как же это вкусно.

Тут я увидел, что по щекам ее текут слезы. Настоящие, живые слезы. И плечи под моими руками такие хрупкие и такие теплые. Она ела, и я ей не мешал, только слезы ее иногда утирал. Я думал, она скажет, что руки у меня грубые, но она не сказала. Потом вытерла рот, выдохнула:

– Простите, я, наверное, неприятно ела!

– Да норм, – сказал я. – Так и надо есть. Ничего не вспомнила все же?

– Ничего, – сказала она и прикрыла глаза. – Но как же хорошо.

– А с Антоном так же хорошо было бы? – спросил вдруг я.

Она посмотрела на меня, запрокинув голову, нахмурилась.

– Да, – сказала она. – Это вопрос крови. Практически физиология.

– Ну попроси у меня еще что-нибудь. Вот была бы ты хорошим наследством по типу Котика в сапогах, ты бы мне помогала, а выходит наоборот.

Вот этот вот пассаж про мое наследство ей совсем не понравился. Она нехотя отстранилась, я принялся мазать на печенье масло.

– Но за рецепт – спасибо.

– Ты такой же, как твоя мать. И прежде чем ты еще что-нибудь скажешь про Антона – и он такой же. И Юра. Сыновья своей матери. В вас есть то же, что и в ней. Это мерзкое, отвратительное мне, животное желание брать, присваивать, владеть кем-то. А ты любишь убивать, Виктор? Ты умеешь, я знаю, но ты любишь убивать?

Такая у нее вышла театральная речь – ну вообще, мне всегда кажется, что люди, которые излишне высокопарно выражаются на самом деле – актеры, играют больше, чем чувствуют. И вот такой у нее вышел монолог. Ну, она, конечно, диалог хотела. Я сказал: