Книга Портрет содержанки, страница 24 – Ника Черри

Пытаюсь натянуть на себя вчерашнее платье, но в порыве страсти оно было настолько испорчено, что приходится прикрывать руками разорванные по шву места, оголяющие мой живот. Виктор снисходительно смотрит на эти жалкие попытки и ухмыляется моей неуклюжести.

— Можно я заеду домой за одеждой?

— Нет, я сам куплю тебе всё необходимое, — козыряет он щедростью. — Хотя одежда тебе в принципе ни к чему, — подмигивает, намекая на то, что я лишь дорогая секс-кукла для его утех, и место моё исключительно в постели.

— Можно мне хотя бы маме позвонить? Сказать, что я какое-то время поживу… у вас. У тебя.

— Ей сообщат, — деловито и сухо констатирует он, одеваясь. — И деньги передадут за сегодняшнюю ночь. Или ты себе хотела оставить?

Отрицательно мотаю головой. Надеюсь, мама сможет ими правильно распорядиться. Может ей хватит совести хотя бы долги по кредитам погасить, чтобы к нам больше не приходили коллекторы.

Мне становится некомфортно от того, что меня будто бы «отрезали» от внешнего мира и спрятали. Скрыли ото всех в «золотой клетке», словно редкую экзотическую пташку из «красной книги».

— Запомни, девочка, — подходит ко мне и крепко берёт за подбородок двумя пальцами, поднимая вверх, заставляя смотреть в черноту его глаз. — Два правила:ты никуда не выходишь из комнаты, куда тебя поселят, что нужно тебе принесут, я буду сам приходить.

Челюсть больно сводит, но отвести взгляд боюсь.

— А второе? — зачем-то уточняю. Просто хочу прервать нависшую над нами паузу, а то как-то недобро он на меня смотрит.

— А второе, оно же главное, — ты беспрекословно подчиняешься мне без вопросов и по большей части молчишь. Мне не нужна очередная выносящая мозг любовница, мне нужна послушная смазливая кукла, уяснила?

Так настоящую куклу и купил бы. Из латекса, а не из живой плоти. Я по телевизору видела, в Японии делают очень реалистичных роботов для любых целей. Правда стоят они очень дорого, но для него ведь это не проблема.

— А если я ослушаюсь или захочу уйти? — пытаюсь унять дрожь в голосе, но не выходит.

— Ты не захочешь это знать. Просто не зли меня, и всё будет хорошо, девочка. Не люблю строптивых, с норовом, мне нравятся послушные. А я в гневе тебе ой как не понравлюсь. Поймаю и накажу, — грозится он таким тоном, что мне становится не по себе. — Поняла? — его голос эхом отдаётся от кафеля стен.

Поняла, но не согласна. Но выбора у меня нет. Что-то мне подсказывает, что он не примет отказ, а его последствия будут мне стоить слишком дорого.

Часто-часто киваю, и он, наконец, меня отпускает и уходит. А я пытаюсь не позволить вновь подступающим слезам щипать мне глаза.

Я прожила в доме Виктора два бесконечно долгих месяца. За это время я общалась по телефону с мамой всего четыре раза. В основном сухо: как дела, как Аня, сплошные формальности, так как за мной везде по пятам ходил охранник и, бьюсь об заклад, докладывал каждое моё слово, каждый чих, своему хозяину. Гулять мне разрешалось лишь в саду, и то под присмотром. Наедине с собой я оставалась только в своей комнате. И исключительно днём.

По вечерам ко мне приходил Виктор. Каждую грёбаную ночь, без исключения. Он брал меня жадно и неистово каждый раз. Раз за разом вонзался в мою неподготовленную плоть. Я оставила попытки хоть как-то насладиться нашей близостью и беспрекословно выполняла все его требования. Хотелось, чтобы он побыстрее закончил и ушёл. Слава богу, со мной он никогда не спал, и я могла поплакать в тишине и одиночестве.