Книга Записки под партами, страница 97 – Ники Сью

— Что? — Поднимаю на нее глаза, а она смотрит так, будто вспоминает самый отвратительный эпизод в своей жизни.

— Что мой сын, что любой другой, — устало, говорит, шатая ногой, — все они однажды уходят. Либо ты пользуешься мужиком, либо мужик пользуется тобой.

— Вы все не так поняли, — заикаясь, отзываюсь я. Мне начинает казаться, что мама Дани совсем не такую девушку, как я представляла рядом с сыном. Все-таки они богатые, красивые, а я… лягушка из болота.

— Да мне плевать спишь ты с ним или нет, — говорит мать Дани. И ведь не высокомерно звучат ее слова, просто тон режущий, как лезвием по стеклу. Не веет от нее лаской и теплом.

— Что простите…

— Даже если он решит жениться на тебе, однажды все равно бросит. Найдет себе молодуху и дело с концом. Мужики не думают о нас и наших чувствах, им плевать. Оставляют после себя потомство, которое каждый день напоминает о том, как тебя растопталии выкинули. — Я смотрю на женщину перед собой и вижу, как каждое слово она выплевывает с такой ненавистью и с такой безысходностью. Будто ее поезд сошел с рельсов, будто дорогу к дому завалил камнепад, и пути назад нет, и вперед тоже.

— Я могу ошибаться, но любовь к мужчине и любовь к ребенку от него, это ведь разные вещи, — произношу тихо, потому что боюсь задеть, боюсь разозлить и показаться бестактной.

— Тебя просто не ломали еще, — отмахивается женщина и слега улыбается, хоть по лицу вижу, что ей не до радости.

— Ломали, только другими руками, — шепчу я, опуская голову. Думаю о маме, о папе, о мачехе и всех тех годах, которые прошли мимо. — Боль ведь не уменьшается от того, что вы отказываетесь ее принимать. Наоборот, она становится похожей на кирпичную стену, на железобетонную конструкцию, откуда не выбраться, даже если сильно захотеть.

— Думаешь, что можешь рассуждать со своей детской лестницы? — Грубо отзывается женщина, сверля меня взглядом.

— Нет, что вы, — неуверенно произношу. Понимаю, что меня уже ненавидят, просто за то, что нахожусь здесь сейчас, просто за то, что разговариваю. Нутром понимаю. — Просто пока не посмотрите своей боли в глаза, не сможете разбить свою тюрьму. Простите, если что не так говорю и лезу не в свое дело.

Поднимаю голову и решаюсь посмотреть страху в лоб. Смело, наверное, с моей стороны, но сейчас мне почему-то становится обидно. Нет, не за себя, а за Даню. Ведь слова его матери задеваю его в прямом смысле. Она же не намекает, а говорит прямо, что испытывает отвращение к сыну. Любо я все не так понимаю и просто накрутила.

В эту минуту, когда мы обе молчим и думаем о своем, на пороге появляется Матвеев. Из рук его падает маленький черный пакет, а глаза расширяются, словно две монетки по пять рублей. Смотрит так пристально пару секунд, а затем выдает сухо:

— Что ты тут делаешь, мам?

— А что только тебе вламываться ко мне можно? — Говорит ехидным голосом мама Дани. Я отшагиваю назад, нервно сглатываю и думаю, что надо бы собираться и возвращаться домой. Лишняя я здесь, как бы сильно не хотела обратного.

— Мам, — снова зовет Даня ее и в этой его фразе столько боли ощущается, как будто он обращается к тому, кого и нет давно рядом.

— Так ладно, — произносит женщина усталым тоном, будто вся эта ситуация ей порядком надоела. Вздыхает, протирая ладошками по шерстяному платью, а затем поднимается с дивана. — Очередное нытье выслушивать я не намерена, — добавляет она.