Книга Чужие грехи, страница 51 – Елена Грасс

— Подожди, — так и продукты эти его рук дело?

— Это моих рук дело, но с его помощью. Он их не покупал, купила я. Но да, на деньги, которые Максим дал. Он понимает, что ты не хочешь идти с ним на контакт, и знает, что ты не примешь от него помощь, поэтому дал денег мне. И да, повторюсь, я их взяла. Смысл притворяться?

В ту ночь не могла заснуть очень долго. Слёзы лились рекой. Я гладила свой живот и понимала, что теперь стало ещё сложнее: тяжелее ненавидеть его, и одновременно очень сильно любить.

Как много в этом человеке всего: Максим был со мной таким разным. И теперь не покидает ощущение — я не знала его совершенно.

До сих пор не могу прийти в себя от услышанного. С мамой больше не разговариваем на эту тему. А так хочется с кем-то обсудить, услышать кого-то кроме мамы. Она не субъективна в своих суждения, он помог, сильно помог, и теперь с ней разговаривать о Максиме вообще бесполезно.

В порыве хотела выбросить всё, что купила мама из продуктов, но рука не поднялась. В животе ребёнок, ему нужны витамины, и я не имею права его этого лишать.

Когда жую очередную вкуснятину, убеждаю себя, что это для моей малышки, что это для моей доченьки. Пол малыша мы с мамой узнали совершенно недавно и очень обрадовались. Я хотела дочь. Не знаю, важно ли был Максиму пол ребёнка, а моя мечта сбылась. С особым усилием взялась вязать вещи розового цвета.

Во дворе последнее время я ни с кем не общалась, с Машей обсуждать не могла в свете последней встречи и открытия её отношения ко мне.

На самом деле было наплевать, понимала и ожидала, что буду осуждаема и обсуждаема народом, главное, что мама на моей стороне. Мне этого было достаточно. Но сейчас, при условии, что она рассказала про Максима, и что мама теперь полностью на его стороне, не могу обсуждать с ней его.

Решила пойти к нашей знакомой с третьего этажа — Степаниде Ивановне. Знала её с самого детства. Она всегда завораживала меня своей грацией. Маленькой девочкой бегала часто к ней, пила чай, она показывала мне разные фотографии своих родственников и плакала. Во время войны эта женщина была малышкой, она жила в Ленинграде с родителями и несколькими братьям. Мама и папа умерли от голода. Она и братья жили в детдоме, выросли и разлетелись кто куда. Она рассказывала мне про те граммы хлеба, что доставались им по иждивенческой карточке, про холод, который пробирал до боли в теле.

— Девочка моя, — говорила она мне тогда, — сейчас люди перестали ценить жизнь, а зря. Они перестали ценить хлеб, ценить солнце за окном, тёплую погоду, игры во дворе, семью, которая у них есть.

В результате холодов, при которых Степанида Ивановна жила в блокадном Ленинграде, она, простудившись так и не смогла родить ребёнка.

Сейчас думаю, что этот момент её очень тяготил, она страдала. Муж ушёл, как рассказывали во дворе именно по этой причине. Она жила одна и часто приглашала нас, детей к себе в гости.

Когдаона увидела меня беременной, улыбнулась и без слов подошла, обняла. От неё шло такое тепло, что я расплакалась. Она стояла, гладила меня по спине и что-то убаюкивающее нашёптывала на ушко.

Сегодня я поняла, что очень хочу вернуться в обстановку своего детства и хоть немного побыть девочкой, которой она рассказывала истории из своей жизни.