Книга Секрет сына Зевса, страница 36 – Наталья Николаевна Александрова

Снова равнодушный женский голос сказал мне, что этот номер не обслуживается. И эсэмэска моя вернулась. Я смотрела на экран, не веря своим глазам. Что это, где моя мать? Если номер не обслуживается, я не смогу с ней связаться?

Внезапно я осознала, что ничего про маму не знаю. Понятия не имею, где она живет и с кем, не могу сказать, где мой отец, есть ли у меня братья и сестры и отчего я с ними не вижусь. Наверное, их нет, мы с мамой всегда были вдвоем…

Следующая мысль возникла в голове очень быстро.

Отчего я не помню, как выглядела моя мама в моем детстве?

Я отчетливо помню ее сейчас: полная красивая женщина с пышными рыжеватыми волосами. И кожа у нее очень хорошая, и голос… Вот голоса не помню, какой же у мамы голос? И лицо… Волосы помню, а лицо… Казалось бы, лицо собственной матери запомнишь до мельчайших черточек, а у меня перед глазами какое-то размытое пятно. Какой мама была в молодости? Ничего не помню, совсем ничего. Я думала, что помню свое детство, а оказалось, что детство это не мое, а киношное. Да еще старый какой-то фильм, автомобильная камера, купальник на девчонке жуткий, ситцевый, не могло у меня быть такого купальника в детстве. «Почему?» – спросил внутри ехидный голос. Да потому что двадцать лет назад был девяносто девятый год, и тогда уже не носили ситцевые купальники, и трусы до колен, как на мальчишках, тоже не носили! Один вообще в штанах купался, как это их раньше называли… Ага, треники!

Я подбежала к зеркалу, которое отразило встрепанную личность с безумными глазами. Но личность эта была молодая, это неоспоримый факт. Больше я ни в чем не была уверена.

Стало быть, у меня не было детства, то есть я его не помню, и школу тоже не помню, и друзей, и работы прежней, но мама… Она ведь заботилась обо мне, следила, чтобы я правильно питалась, пельмени сама лепила и приносила… Да вот же они в морозилке!

Я сунулась в холодильник и выволокла из морозилки пакет с пельменями. Руки дрожали, и пакет упал на пол, пельмени рассыпались. Я присела на корточки, стараясь собрать пельмени и… И рука схватила какую-то бумажку. Чек из магазина. Пельмени домашние, цена – сто пятьдесят два рубля сорок восемь копеек… Стало быть, я купила их в магазине.

Но ведь я была уверена, что их сделала мама, слепила своими руками!

Если вы думаете, что я от такого известия свалилась в обморок, то глубоко ошибаетесь. Потому что чек – это что-то конкретное, материальное, осязаемое.

Дальше в голове моей будто задернулась шторка, и все мысли исчезли. Очевидно, этого всего было многовато для моего истерзанного организма. Я запихнула пельмени в морозилку и пошла в комнату, где свалилась на диван прямо в одежде. И тут же заснула.

На берегах Геллеспонта неисчислимые толпы рабов днем и ночью работали, возводя невиданный мост. Мост, который должен был соединить Азию и Европу. Мост, по которому огромная армия Царя Царей, богоравного Ксеркса, должна была перейти Геллеспонт, чтобы всей мощью обрушиться на непокорную Элладу.

Высокий, смуглый, как ночь, египтянин-зодчий с выбритой наголо головой носился по стройке, как дух пустыни, отдавая резкие, короткие, суровые приказы. За ним поспешали мидяне-надсмотрщики, которые палками и бичами доводили слова зодчего до непонятливых.

А когда курчавый эфиопский раб замешкался и из-за его промедления сломалась деревянная опора, ему без лишних разговоров отсекли голову, и курчавая голова покатилась под ноги соплеменников. От этого зрелища работа пошла еще быстрее.