Книга Гасконец. Том 1. Фландрия, страница 83 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

— Достойная смерть, это от старости, в кругу семьи.

Д’Арамитц не ответил. Он только грустно вздохнул, как будто бы часть его была со мной согласна.

— Анри, я не поставлю свой гуманизм выше интересов Короны, — нашёл я самый честный ответ, который только мог. — Пока я могу себе позволить быть хорошим человеком…

— Но сейчас вы не можете. Сейчас, если бы у вас была хоть крупица совести, вы бы прирезали беднягу, пока он спит.

— Что?

— Если он проснётся до того, как мы вернёмся. И расскажет своему командиру о том, что французы нашли секретный ход. Как думаете, нас зальют кипятком? Или просто взорвут, когда попытаемися пройти по нему с отрядом?

Он был прав. Как бы ни прискорбно было это признавать, но д’Арамитц был совершенно прав. Я заигрался в героя, в рыцаря без страха и упрёка.

— Я не убиваю безоружных.

— Я убиваю, если так нужно, — холодно произнёс Анри, но его голос всё же дрогнул. Или мне просто хотелось в это верить.

— Он дал слово чести, что не предаст нас до рассвета.

— Господи, мы на войне! — ледяная маска начала трещат.

— Я знаю.

— Каждый четвёртый труп, что я успел похоронить за эти несколько лет, был уверен в том, что слово чести нерушимо. Угадайте, Шарль, как так вышло, что именно эти достойные люди сейчас лежат в земле? — Анри д’Арамитц выдавливал каждое слово через крепко сжатые губы.

— И всё же, — грустно усмехнулся я. — Выходит, что для четверти всех мертвецов слово чести и впрямь чего-то стоило.

— Софистика, — сплюнул Анри на земляной, устланный травами пол. — Вы только и можете, что передёргивать, пряча правду за красивыми словами.

Несмотря на то, что д’Арамитц обращался ко мне, я был уверен, что имеет он в виду весь несправедливый, католический мир.

Как много успел пережить этот человек? Если война с гугенотами давно окончена, почему он по-прежнему с такой обидойсмотрит на мир? Мушкетёр, пришедший из «сатанинского города», смотрел на меня теперь почти что с ненавистью.

Я был уверен, впрочем, что лишь человека, для которого «честь» не была пустым звуком, может так уязвить произошедшее. На это и пришлось ставить. Я сказал:

— Вот что. Если дадите слово чести, что не убьёте его до рассвета, оставайтесь с ним. Я вернусь с первыми лучами солнца, когда всё разведаю. Если не вернусь — делайте то, что должны и убирайтесь.

Мушкетёр задумался. Мимо нас прошла пара пьяных испанцев, с трудом волоча ноги и опираясь то друг на друга, то на стену. Они чуть не врезались в д’Арамитца, но тот лишь сверкнул глазами… и парочка сразу же оказалась у противоположной стены, бормоча извинения на испанском.

— Будь по вашему, — наконец сказал мушкетёр. — Вот вам моё слово.

Он протянул руку, я пожал её, а затем передал ключи.

Д’Арамитц приложил к шляпе палец, прощаясь, и скрылся в комнате Диего. Мне же оставалось только выйти в общий зал, заказать себе немного вина и, придя в себя, выйти на улицу.

Город пах дерьмом так сильно, что никакая свежесть после дождя, не могла его спасти. Луна висела высоко в небе, тучи расходились, а звёзд было так много, что вообще не хотелось никуда идти. Ни на какую разведку. Если бы я мог себе это позволить, я бы просто уселся на лавку и, запрокинув голову (и зажав нос), смотрел на небо.

— Ладно, — сказал я сам себе, не забывая про испанский. — Пора заняться делом.