Книга Военный инженер товарища Сталина 3, страница 92 – Анджей Б., Виктор Жуков

— Надобудет, покажу и Геббельсу, — ржал довольный боец.

После взаимных приветствий и шуток, к связи подключился Илья Федорович:

— Где вы сейчас?

Я передал рацию особисту. Тот обрисовал ситуацию. Первые пригороды Берлина — вот они, перед нами. Громыхала артиллерия. Двигались танки. Шли колонны пехоты. В небе рвались взрывы воздушного боя. Косили очередями зенитки. Мы въезжали на окраины столицы рейха, в которой по-прежнему заседали нацистские бонзы.

— Хорошо. Вас встретят на пропускном пункте, когда будете въезжать в сам город. Там уже стоят наши оцепления. Немец отходит к центральной площади, выставляя эшелон защиты вокруг Имперской канцелярии. По слухам, Борман и Гиммлер уже скрылись из бункера. Остался Геббельс — он-то и руководит последним эшелоном защиты Берлина.

— А Гиммлер, собака, куда бежал? — крикнул Борька. — И Борман?

— По сведениям разведки союзников, один отправился в Южную Америку, второй… — Илья Федорович выдержал паузу, — второй… в Антарктиду.

При этих словах майор на переднем сиденье вскинул брови. Заморгал потрясенно глазами.

— Как будете проезжать КПП, представьтесь, — напутствовал Илья Федорович. — Пароль прежний: «Красная Заря». Капитан усиления будет предупрежден о вас. Снабдит общим на всех пропуском.

Услышав незнакомый ему позывной: «Красная Заря», контрразведчик выгнул брови еще выше.

— Понял, вашбродие! — хохотнул Борька, любовно поглаживая трофейный автомат. — Я капитану свою рану на заднице покажу, он вмиг нас пропустит.

— О твоей ране на жопе знает уже вся страна, боец! — пошутив, закончил связь Илья Федорович.

Машина петляла по улицам. В освобожденных от немца кварталах уже стояли миловидные девушки-регулировщицы, направляя потоки машин в огромный разрушенный город. Иногда приходилось останавливаться в пробках. При раскатах артиллерии мимо нас проезжали колонны грузовиков, Чадили походные кухни. Шли санитарные части с обозами обеспечения. Громыхали танки и минометы. Местные жители с белыми флагами кидались русским солдатам навстречу, припадая к ногам. Иные плакали от счастья, иные от радости. Сотни стариков и юных ребятишек кидались к русским иванам, как они называлисолдат, с распростертыми объятиями. Впереди застопорили улицы пять или шесть баррикад. У их завалов шел бой. Фанатики эсэсовцы не желали сдаваться. Кое-где в репродукторах еще гремел голос Геббельса, записанный на пленку, очевидно, дней десять назад:

Великая германская нация! — вещал репродуктор, когда мы были вынуждены застрять на перекрестке, пропуская вперед артиллерию. — Наш фюрер с нами! Он не покинул столицу. Это заявляю вам я — доктор Йозеф Геббельс. Фюрер уполномочил меня руководить защитой Берлина. К нам на помощь идет армия Венка! Оглашаю приказ: не сдавать ни метра земли! Защищать до последней капли крови. Русские звери и их союзники истребят ваши семьи, дома, заберут ваших женщин! Все на защиту родного нам города! Да здравствует Германия! Хайль Гитлер!

Нечто подобное неслось из других источников. Один танк навел орудие на столб с репродуктором. Грохнул взрывом — столб разлетелся в клубах дыма. Странно, что здесь еще местами работало электричество.

Снова пробки, снова столкновения противников. Взрывы. Гул минометов. Из каждой щели баррикад нас поливали автоматными очередями. Фаустпатроны ухали один за другим. Дверцы машины едва держались, прошитые очередями. Хорошо, что не задело ни нас, ни майора с помощником. Водитель лихорадочно выкручивал руль. Борька высовывал автомат в окно, отвечая выстрелами по завалам домов, если видел в них немецкую каску. Меня всю дорогу до КПП не покидало чувство, что где-то со мной, вот здесь, прямо рядом, на сиденье сидит кто-то еще. Незримый. Невидимый. Чужой, но до боли знакомый. Кругом все тряслось, грохотало, швыряло машину в сторону, а я, привалившись плечом к стрелявшему Борьке, подспудно ощущал чужое присутствие. Раздвоение личности? — мелькнуло в мозгу. Или что-то уж чисто больное с моим отупевшим рассудком? Кто-то, а возможно, и что-то — настойчиво, неуклонно пыталось ворваться в меня. Требовательно, будто стучалось в сознание. И шелестящий как ветер голос непривычно нашептывал: