Книга Военный инженер товарища Сталина 2, страница 45 – Анджей Б., Виктор Жуков

— Ну, вот, веселый интересный, — озадачился Борька. — Облаву заказывали?

Я ринулся влево — во двор, где видел недавно вывеску. Стрелка указывала вход в подземелье. В убежище.

— Мы хотели туда? — рванул за рукав Борьку.

Минуя дворы, палисады, лавки, руины, разбитые окна, кинулись вниз — там виднелись ступени. Указатель, начертанной краской, уводил в нижний проём. У Борьки в ногах прошмыгнула здоровая крыса.

— Свят-свят… — на ходу перекрестился советский боец. Нашел, едрит его в душу, время для ритуальных обрядов.

Навстречу дохнуло спертым воздухом. Подземные лампы едва отдавали светом. Промчавшись широкой лестницей, мы оба чуть не вкатились кубарем внутрь. В нос сразу ударил смрад испарений. В сумраке углов, казалось, шевелились чьи-то уродливые тени.

— Сюда! — отрывисто дыша, прошептал отчего-то Борька. В руке на всякий пожарный сжимал нож, найденный в кухне. Сверху тускло мерцал сигнальный фонарь. Трель свистка утихла. Внутри катакомб была тишина. Чем дальше углублялись, тем больше привыкали глаза. И слух обострился.

— Мы, мать его, где?

— В подземелье Берлина, — тихо, шепотом, ответил я младшему другу.

Из сумрака протянулась чья-то рука. Свисали лохмотья. Светились лихорадочным блеском глаза.

— Свят-свят… — запричитал советский солдат двадцатого века, истово покрывая себя крестным знамением. — Чур тебя! Изыди, сатана!

Толкнув тощую беззубую фигуру в лохмотьях, Борька едва не наделал в штаны. Когда таких призраков по углам стало больше, и мы поняли, что это нищие подземных трущоб Берлина, я с сарказмом съязвил:

— А ты, я смотрю, неплохо в религии разбираешься, как для советского воина.

— Иди ты! Самому-то не страшно было?

— Ну, так я ж не крестился…

— Это у меня от родителей. Матуся всю жизнь в церковь ходила, еще, помню, до Советской власти.

— А ты? Верующий?

— Не-а. Побойся бога! Какой из меня верующий? Так… — махнул он рукой, — когда страшно становится, тогда и крещусь. Вот Лёшка наш был — тот молился потихоньку от всех. От старшины, от комбата. А я так — сбоку припёку. Только ты никому. Усек, чужестранец?

Шепчась, мы спускались всё дальше вниз. Стоял крепкий запах крыс, испражнений и какого-то непотребного варева. Тут и там горели тусклые очаги костров — палили украденные дрова. Сутулые фигуры в оборванных одеяниях провожали нас настороженным взглядом. Где-то сочилась вода. Где-то всхлипнул младенец. Тощая мать протянула нам руку за подаянием, прижимая к вороху одежд грудного ребенка. Бедный малыш тихо попискивал, прося молока. Немка что-то пролепетала на своем птичьем языке — мы, разумеется, черта с два поняли.

— Хлеба просит, — предположил Борька, глядя в ее запавшие голодные глаза. Совсем молодая, но почти уже старая женщина, изуродованная войной и бомбежками.

Шли вдоль рядов ящиков, бочек, факелов, колясок, коробок. Тут и там в коробках лежали бездомные. Смрад разложений становился невыносимым. Пришлось прикрыть нос. Сквозь рукав Борька промычал:

— И это вот твой подземный Берлин?

— Почему это «мой»?

— Ну, ты ж предлагал укрыться в туннелях. Я не помню — спал уже.

Очевидно, кто-то обратил на наш разговор внимание. К ногам подкатилась пустая банка консервы. Из дальних рядов поднялась бесформенная масса в лохмотьях. Борька толкнуллоктем в бок, шикнув:

— Тихо. Нас кто-то заметил.