Книга Недотрога для тирана, страница 32 – Саша Кей

— Какой отпуск посреди работы? — ору я в трубку не своим голосом. — Кто отпустил?

— Так Юдин же. Он тебе ничего не сказал разве?

Юдин, похоже, решил, что он бессмертный!

Ну Мишуля, не хочешь по-хорошему, будет как заслужил!

Кажется, пришла пора и мне оторваться!

Вечером еле сдерживаюсь, чтобы не раскупорить еще одну бутылку «Мондоро», хотя дерябнуть для снятия стресса очень тянет, но я понимаю, что, если хвачу лишку, обязательно что-нибудь напишу Юдину и могу проколоться.

А с утра приступаю к выполнению своего плана.

Заодно и успокоюсь. Работа ручная, можно сказать тонкая.

Я наконец понимаю, чем отличается комната, которая нравится Юдину в его квартире: она самая светлая и на стенах развешаны яркие картины в стиле абстракционизма. Это мне как раз на руку.

И я берусь расписывать центральную стену кабинета. Целыми днями я просиживаю на Солнечной, чтобы закончить до возвращения бригады. Мне еще с ними перетереть надо, чтобы они раньше времени меня не сдали.

За неделю почти справляюсь.

Сегодня наношу предпоследние штрихи.

Последние линии я нанесу в самом финале.

Лето, жара. Я на Солнечной совершенно одна, и поэтому без всякого стеснения юзаю Юдинский комбез, который так и живет у меня. Вот и пригождается.

В липкой духоте футболка довольно быстро становится обременительной, и я остаюсь в крошечном спортивном топе. В порыве вдохновения я щедро ляпаю на себя краской. Даже на лицо попадает. Хорошо, что волосы, безнадежно вьющиеся от парящей влажности, я догадываюсь собрать в пучок, иначе и они бы уже были в краске.

Воткнув в уши наушники, я в состоянии близком к эйфории двигаюсь к своей цели.

И когда мне на плечо ложится чья-то рука, от неожиданности я визжу и, развернувшись, тыкаю кисточкой в подкравшегося человека.

Измазанный мной Юдин вытаскивает наушники из моих ушей и трясет меня за плечи, пытаясь заставить замолчать:

— Госпожа дизайнер! — рычит он, и я вижу, что досталось ему солидно. Пострадали рубашка и шея, жирная клякса виднеется на штанине. — Вы меня голым решили оставить?

— Да на вас как на луковице! — на нервах отвечаю я, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце.

— Да уж не то, что на вас… — оглядывает меня Михаил, и по мере осмотра голос его затихает.

Окончательноон замолкает, когда взгляд останавливается на сосках, просвечивающих сквозь ткань тоненького топа. Горячие ладони на моих плечах сжимаются крепче.

— Михаил…

Юдин поднимает на меня глаза, и я тону в этом омуте.

Он будто меня не слышит.

Его взгляд замирает на моих губах, которые мгновенно пересыхают. Нервно облизываю их, мысленно ища аргументы почему Юдину не стоит на меня так смотреть.

Так жарко.

Так тягуче.

Так многообещающе.

Подбираю слова и не нахожу их.

Пальцы на моих плечах, приходят в движение. Поглаживают влажную от испарины кожу, забираются под бретели топа.

— Что вы делаете? — севшим голосом бормочу я, и это меньше всего напоминает вопрос, потому что сейчас я — кролик перед удавом. Голодным удавом. Этот голод в его глазах гипнотизирует меня, лишает воли.

— А на что это похоже? — спрашивает Юдин, одной рукой отбирая у меня капающую кисточку и бросая ее в банку с краской.

— Это похоже на домогательства, — уже шепчу я, когда рука возвращается ко мне, но ложится не на плечо, а нагло забирается под топ и накрывает грудь.