Книга Искушение для грешника, страница 68 – Саша Кей

— Эля, — снова рыкает Раевский. — Не заставляй меня чувствовать себя мудаком!

Он чуть меняет положение, пытаясь отодвинуть от меня бедра и набухший орган.

— А почему мудаком? — удивляюсь я.

— Потому что склонять к сексу племянницу приятеля плохо, но еще хуже хотеть отодрать больную девушку с температурой, которая толком не соображает. Поэтому не надо проверять степень моего благородства, потому что я ни ху… не благородный!

Вообще-то, несмотря на озноб и слабость, в голове у меня понемногу проясняется, но стоит ли сообщать об этом Олегу?

На самом деле, он развел лишнюю панику. Сильно болею редко. В основном, все ограничивается соплями, но этого добра у аллергика и так сколько угодно. А вот серьёзные хвори ко мне, если и липнут, то ненадолго. Ба считает, что мой организм, не привыкший к помощи лекарств, натренировался бороться. Антинаучная точка зрения, но другой нет, если не брать в расчет дядину теорию о том, что зараза к заразе не липнет.

Так что я почти уверена, что к вечеру буду в норме. Не совсем здорова, но скорая явно будет мне не нужна.

— Да что ты елозишь? — ворчит Раевский.

— Ты тёплый, — извиняющийся тоном оправдываюсь я, в глубине души понимая, что веду себя непоследовательно и свински по отношению к нему. — Потерпи немного, я почти согрелась.

— Потерпишь тут, — бурчит. — Ты, капец, проблемная. Буйная, драчливая и бестолковая.

— И прожорливая, — подсказываю я, хорошо запомнив претензии в мой адрес.

Ещё бы не запомнить! Бестолковую девушка ещё может простить, а вот обжору уже нет.

— Судя по каше, оставшейся в тарелке, ты исправляешься, — хмыкает Олег. — Может, и в других аспектах изменишься.

Я хихикаю.

Когда Олег не такой противный, как обычно, мне рядом с ним даже хорошо. Вот и сейчас лежать вместе уютно, несмотря на то, что мужская рука в смущающей близости от моих оголённых прелестей.

За такими размышлениями я и задремываю, а проснувшись, чувствую себя намного лучше. То ли мой знаменитый иммунитет так мощен, то ли Олегова бабка — ведьма, но я явно передумываю болеть. Поле я, конечно, вспахать сейчас не способна, но этот подвиг мне и в обычном состоянии не по силам.

Решив, что надо поделиться этой радостной вестью с Олегом, поворачиваюсь к нему и вижу, что он уснул. Даже сейчас он выглядит суровым: лоб нахмурен, губы сжаты. Что ж такое ему снится?

Олег сегодня опять герой. Во мне поднимается волна нежность: спасал меня, возился, кормил, перенервничал. Выпрастывав руку из-под одеяла, легонько разглаживаю морщинку, залегшую между бровей, еле касаясь, провожу по спинке перебитого носа, кончиком пальца следую за царапинами, оставленными котёнком.

Раевский шевелится, но не просыпается. Во снеон подгребает меня плотнее к себе, и его рука, погладив мой голый живот, по-хозяйски устраивается на груди.

Я замираю. Но не Олег.

Вот мужики! Даже в бессознательном состоянии, ощутив в мягкую плоть, он сжимает пальцы и, придавливая к постели, трется об меня пахом. Господи, он, что, не опадает никогда этот стояк? Неунывающий децибел!

Сглатываю и решаю осторожненько, чтобы не разбудить Олега, откатиться подальше, но Раевский, сдвинувшись по подушке, зарывается носом в основание шеи и шумно вдыхает. И то, чем он ко мне прижимается, реагирует совершенно однозначным образом.