Книга Наперегонки с ветром, страница 137 – Таша Муляр

Лиса сидела у кабинета и ждала, когда ее вызовут. Было 3 июля 2011 года, это значило, что с завтрашнего дня ее судимость будет считаться погашенной и начнется новый отсчет жизни. Приговор вступил в законную силу восемь месяцев назад – так давно и так недавно! Насколько она сама отличается от той, что переступила порог уголовно-исполнительной инспекции, так мило расположенной на нижнем этаже обычного жилого дома… Козырек над подъездом, синяя табличка с золотистыми буквами у входа и снующие туда-сюда люди в милицейской форме.

Справа – весело оформленный в девчачьих розовых тонах салон маникюра, как напоминание о жизни на свободе. Хотя номинально свободу у Лисы никто не отбирал. То ли благодаря адвокату, то ли тем двум из трех потерпевших, которые уже в зале суда заявили, что претензий не имеют, и даже выступили перед судом с речами в ее защиту, – кто же теперь знает, но срок ей дали условный, штраф небольшой, и вроде бы нужно радоваться, а стыд и горечь от несправедливости, наверное, навсегда осели где-то глубоко у нее внутри.

– Лескова! – раздался лающий голос из кабинета. Лиса чуть вздрогнула, хоть и ждала, когда назовут ее, точнее, Юрину фамилию. После развода она оставила ее себе. Долго раздумывала, не вернуть ли свою девичью, а потом решилась ради Егора, чтобы у матери и сына была одинаковая фамилия. Так правильно, и не нужно никому ничего объяснять. Им и так хватает объяснений. Да и Лиса Лескова звучало очень даже хорошо.

Засаленная от постоянных прикосновений дверь отворилась, из нее вышел мужчина, внешность которого была знакома Лисе за месяцы, что она отмечалась в инспекции.

– Вас вызывают, – молодой мужчина в потертом пиджаке, с приятной внешностью эдакого рубахи-парня аккуратно закрыл за собой дверь. – Мне еще пару месяцев ходить, а вам?

– Здесь! – привычно громко ответила на вызов Лиса, вставая с некогда синего фанерного стула.

– Я – все! – сказала она парню и тут же осеклась: «Вот дура, молчи, а то сглазишь! И вообще нечего вступать в диалог с мужиками, да еще в таком месте».

Лиса прошла в кабинет. Присела на край стула, положив сумку на колени.

Инспектору Волынову было хорошо за пятьдесят. Типичные залысины по мужскому типу зрительно увеличивали его и без того крупный лоб, изрезанный бороздами глубоких морщин. Лоб Шура Волынов морщил с детства. Такая уж привычка. Все ему что-то не нравилось. Вначале не нравилось детство, для кого-то беззаботное, а для Шуры – унылое в своем привычном однообразии. Потом не нравилась высшая школа милиции, куда он поступил по настоянию отца, чтобы продолжать династию. Затем не нравились все должности его мучительной карьерной лестницы без взлетов и падений – даже сквозь криминальные девяностые он прошел ровно, минуя все, что могло каким-то образом взволновать море его спокойствия. В отличие от многих соучеников по школе милиции, Шура не бросил службу, а продолжал жить по накатанной. В инспекцию он был переведен лет десять назад по ходатайству свыше – кое-кто ему был чуть обязан, и Шура попросился туда, где спокойно и поближе к дому. Так тут и остался.

Поднадзорные его были совсем разные и по разным статьям, кого-то он помнил, кого-то каждый раз узнавал заново, беря в руки дело, но вот эта женщина запала ему в душу. Нет, она ему не нравилась. Тем и запала. Раздражала Василиса Михайловна Лескова Шуру Волынова. Да что там раздражала – бесила, да, скорее, бесила своей красотой, статью, гордостью… Видно ведь, что гордячка, вон, в глаза прямо смотрит – презирает его. И статейка у нее гаденькая, это надо же человеку зарплату за год не выплатить! Да ладно, судить не ему, на это у нас суд есть. А дамочка эта сегодня последний раз пришла, закончился ее испытательный срок. Все, больше не увидимся, и бесить тебя, Шура, никто не будет.