Онлайн книга «Берлинская жара»
|
Не привыкший к медленной ходьбе Гейзенберг еле сдерживал себя, чтобы не ускорить шаг. Так же трудно ему было укрощать свою речь, но теперь каждое слово давалось ему с трудом. — Я слушал вашу проповедь, отец. Вы говорили о добре и зле так, будто каждому человеку яснаих сущность. Но ведь это не так? — Господь сотворил человека из двух противоположностей — добра и зла, разделив помышления на духовные и плотские. Отличить одно от другого не сложно. Каждый день мы принимаем решения, которые должны соответствовать ценностям, определенным для нас Всевышним. Если кто-то творит зло, он не заставит себя поверить в то, что зло стало добром. — Однако можно убедить в этом других. — Что тоже есть зло. Ибо в Писании сказано: «Мерзость пред Господом — уста лживые, а говорящие истину благоугодны Ему». Смертный грех, вот что такое ложь… Что с вами? Вы расстроены. Гейзенберг был не расстроен, а скорее растерян, даже опустошен. Глубокой ночью он прибыл в лабораторию под литерой ZK в Гросс-Берене, подчиненную Институту физики Общества кайзера Вильгельма, который он возглавлял. Лаборатория размещалась в незаметном бункере на территории небольшого лако-красочного завода и занималась теоретическим расчетом алгоритма обогащения урана с помощью центрифуги. Вместе с тем — и этого Гейзенберг не знал — в ZK-лаборатории полным ходом велись работы по подготовке тестового подрыва взрывного устройства с анализом последующего распределения радиоактивных осадков. Всю ночь шло обсуждение предстоящего экспериментального взрыва металлической сферы, наполненной тротил-гексогеновой смесью с вкраплением радиоактивных веществ. К утру у Гейзенберга не осталось сомнений в том, что урановый проект вступил в практическую фазу, и это ошеломило его. Желая проветриться и осмыслить масштаб содеянного, он решил пройтись по пустой деревне неподалеку от Гросс-Берена, где набрел на сельскую церковь и остался в ней на мессу. — Что вы говорите? — переспросил ушедший в свои мысли Гейзенберг. Он так и нес в руке шляпу, позабыв надеть ее на голову. — Вы расстроены, — повторил пастор. — Вас что-то тревожит? — Вот вы сказали: нельзя творить зло и верить в то, что творишь добро. Но ведь зло можно творить невольно? — Это как? — удивился старик. — Чтобы отбеливать ткани, бумагу, Шееле выделил хлор. А через сто пятьдесят лет на его основе был создан иприт. В конце прошлого века Отто собрал четырёхтактный двигатель внутреннего сгорания. Сегодня им оснастили танки и боевые самолеты. Где грань, за которой добро становится страшным злом? И где точкаответственности добросовестного изобретателя, превращающая его в злодея? Пастор с любопытством посмотрел на собеседника: — Вы говорите об инструменте. Ведь топором можно выстроить дом, а можно и человека зарубить. Что же получается, придумавший топор — убийца? Нет. Убийца — это тот, кто взял топор в руки не для строительства дома, а для преступления. — А если ученый заранее понимает, к чему приведет его изобретение, должен ли он остановиться? — Несомненно! — с неожиданным жаром ответил пастор и даже остановился. — Ибо сказано: «Кто замышляет сделать зло, того называют злоумышленником». — У вас на все есть цитата, отец, — улыбнулся Гейзенберг. Улыбка практически никогда не сползала с его лица, и, даже если ему было совсем не смешно, он все равно механически улыбался. — Вы никогда не читали Достоевского? О, ничего страшного, русский автор. Там молодой человек таким же вот топором зарубил злую старуху-процентщицу. И самое интересное, у него нашлось множество резонов своему поступку. Множество. Если бы все было так просто, в мире бы не было войн. Но мир полон врагов. И если не ты придумаешь топор, это сделают другие. Разве не так? |