Книга Берлинская жара, страница 23 – Дмитрий Поляков-Катин

Они спустились на нулевой этаж. Оттуда по винтовой лестнице — в подвальное помещение. Далее — по широкому, холодному коридору вдоль тюремных камер. Всю дорогу Зайберт трещал без умолку:

— Этому Шварцу не повезло. Его допрашивали в одной камере с французом, которому сперва выдавили глаз, а потом разбили мошонку. И Шварц все это видел. Представляешь?

— А сам Шварц, что с ним?

— Маленько перестарались, — ответил Зайберт, не переставая жевать. — Но жить будет. Вообще-то, его, можно сказать, пощадили. Могли бы ему выдавить глаз и отбить мошонку. А француз бы смотрел. Вот, пришли, восьмая камера.

— Останься здесь, — сказал Майер.

В углу тесного бокса на грязном, заблеванном матраце сидел окровавленный человек и с ужасом смотрел на вошедшего. Плечи его сотрясались в непроизвольной судороге. Майер постоял некоторое время, внимательно разглядывая Шварца. Потом сказал:

— Встать.

Англичанин довольно легко поднялся на ноги.

— Повернуться.

Тот неуверенно повернулся к стене. Штаны его были измазаны в крови и фекалиях. Майер почесал шрам на подбородке и молча вышел в коридор.

Они вернулись в кабинет Зайберта.

— Скажи, какие увечья были ему нанесены?

— Сейчас посмотрим. — Зайберт достал из стола журнал допросов, полистал и доложил: — Значит, так: к нему применили допрос третьей степени. И вот… ага… ему вырвали ногти на двух пальцах левой руки: мизинец и безымянный. Еще есть гематома под правым глазом. Да, в общем-то, все. О внутренних повреждениях, сам понимаешь, нам ничего неизвестно.

— Хорошо, — сказал Майер холодно. — Помойте его, переоденьте. И через час доставьте наверх. Я его забираю.

— Надо согласовать с начальством, — неуверенно промямлил Зайберт.

Майер, не оборачиваясь, бросил:

— А рейхсфюрер тебе уже не начальство?

Вилли Гесслицу недавно исполнилось пятьдесят четыре, но выглядел он на десять лет старше. К своему возрасту он нажил тугой, как мяч, выпирающий пивной живот, покрытые куперозной сеткой брыли и мясистый нос опереточного фельдфебеля. Рядом с ним его жена Нора, которая была всего лишь на год моложе, казалась жертвой неравного брака. Их отношения не изобиловали внешними сантиментами, однако чувства всегда оставались неизменно глубокими и искренними.

— Мне все время неловко перед Крюгерами, — сказала Нора, ставя на стол тарелку с тушеной капустой и колбасой. — У них трое детей, а по карточкам мало что можно купить. Ты не будешь против, если я отдам им рыбные консервы? Все равно ты их не любишь.

— Конечно, — кивнул Гесслиц, приступая к ужину.

Нора сняла фартук и села напротив мужа. Ей нравилось смотреть, как он ест.

— Ты знаешь Агату Кох? — спросил Нора. — Оказывается, она — наполовину еврейка. Вчера гестапо арестовало ее мать и хочет выслать ее куда-то в Моравию. Никогда бы не подумала: блондинка, голубые глаза. Отец пропал где-то в Испании, и теперь она ищет подтверждающие документы, чтобы добиться отсрочки. Ей так и сказали: «Найдите что-нибудь об отце. Это поможет». Скажи, у тебя нет возможности разузнать?

— Как фамилия?

— Ну, Кох же. Отто Кох. Он служил где-то в авиации.

— Хорошо, — сказал Гесслиц, — я узнаю.

— Сегодня на Маркетплатц приезжали фермеры. Я купила репу и капусту. Думала взять пять яблок, но сорок три пфеннига за фунт — это, по-моему, слишком. Стали шуметь, хотели уже вызвать бюро по контролю за ценами. Но, в конце концов, разобрали по сорок. И пока я ходила, яблоки кончились.