Книга Эпицентр, страница 21 – Дмитрий Поляков-Катин

Ночью Майеру снились танки, почему-то свои, «тигры». Их гусеницы медленно и неотвратимо наползали на его ноги, вдавливали их в землю, ломали грудь, приближались к лицу. Он вывалился из кошмара, мокрый от пота, задыхающийся, когда часы показывали начало пятого. Долго сидел на краю кровати, курил, смахивая липкие капли с кончика носа. Постепенно пульсирующая боль в затылке сменилась головокружением. Майер скрыл от Шел-ленберга обстоятельства своего ранения в полевом штабе под Москвой, когда разрыв танкового снаряда русских отправил его в госпиталь с тяжелой контузией. По правде говоря, тогда он не посчитал это серьезным увечьем, но последствия сказались уже через год.

Секундная стрелка на часах стучала все сильнееи сильнее. Майер зажал уши ладонями, но ее маршевый шаг никуда не пропал и только усилился, заполнив голову гулким, ритмичным звоном.

Больше он не уснет. Уже под утро он пройдет в кухню и выпьет две рюмки водки. Затем сварит крепкий кофе и будет неподвижно сидеть за столом, дожидаясь, когда в заиндевевших окнах соседнего дома забрезжат огоньки свечей. Тогда он встанет перед зеркалом, сделает пару глубоких вдохов и возьмет себя в руки. Медленно, вдумчиво побреется, осторожно проводя лезвием по шраму на подбородке, умоется ледяной водой, зачешет назад влажные, светло-русые волосы, одернет мундир с красной лентой Железного креста 2-й степени в петлице и, натянув сапоги, крепко притопнет ими по полу. Ровно в половине седьмого он выйдет из дома.

По раскинутой на всю улицу снежной шкуре, с яблочным хрустом проминавшейся под ногами, уверенным, твердым шагом Майер шагал к гаражу, где стоял его служебный «опель». Полы плаща хлопали по коленям. Было еще темно, но по всему ощущалось, что рассвет уже близок. Утренний холод кусал щеки, в морозном воздухе витали ароматы остывших очагов и свежеиспеченного хлеба. Вчерашние бомбардировки не задели его квартал.

Из тени полуобвалившейся арки навстречу Майеру вышел офицер в зимнем пальто с меховым воротом, с тростью в руке. Майер приложил руку к фуражке и прошел мимо.

— Оберштурмбаннфюрер?

Майер остановился, секунду помедлил и обернулся.

— Оказывается, мы с вами в одном звании. Я знаю вас как Грубера. Но вы Майер. Я не ошибся?

Майер не поверил своим глазам. Прямо перед ним, живой и, очевидно, здоровый, разве что заметно похудел, стоял Франсиско Хартман, о котором в ведомстве Шелленберга вслух не вспоминали. Рука Майера сама потянулась к кобуре.

— Не надо, — покачал головой Хартман и указал глазами на противоположную сторону улицы, где на обочине замер старый фургон с красным крестом на крыльях. Фары машины мигнули, из водительского окна высунулось дуло автомата. Майер опустил руку.

— Будьте благоразумны, — сказал Хартман, — не стоит делать резких движений.

В глазах Майера полыхнул гнев.

— Вы сумасшедший или идиот, Хартман, — процедил он сквозь зубы. — Как вам хватило наглости объявиться здесь? Вам, русскому агенту. Надеюсь, для вас не будет новостью, что все донесения, которые мы вам предоставили,были продублированы советской пианисткой в Нойкельне? Вас раскрыли, и что я вижу? Вместо того чтобы сидеть в погребе, вы разгуливаете по Берлину! — Ни теперь, ни после Майер так и не дал себе отчета в том, что сболтнул лишнее. Но Хартман его услышал. Ему несказанно повезло: он получил несколько секунд, чтобы проанализировать сказанное Майером.