Книга Эпицентр, страница 158 – Дмитрий Поляков-Катин

— Конечно.

Беттина тотчас же присела за рояль, на котором были развернуты ноты Шуберта.

Расходились затемно. Арденне уговаривал остатьсяна ночь, но Блюм с Мод решили ехать домой. Чтобы покинуть виллу, им пришлось вновь пройти через кордон охраны, и каждый следующий эсэсовец, как в первый раз, дотошно исследовал их документы, сверяясь с записью в журнале посещений. Когда автомобиль Блюма выкатился на шоссе, где-то на северной стороне забили зенитки.

— Они очень милая пара, — сказала Мод, кутаясь в шаль. — Но мне показалось, что у господина фон Арденне как-то неладно на душе. Ты заметил, какие грустные у него глаза, даже когда он смеется.

Правой рукой Блюм погладил ее по щеке.

— Ты наблюдательна. — Он вздохнул. — В последнее время с шефом происходит что-то непонятное. Я бы списал на усталость, но работа для него — всё, да и раньше он, хоть и работал на износ, всегда оставался бодр, жизнерадостен. Нет, ему тяжело видеть, как погибает Германия. У меня с ним был разговор. Он сказал, что не понимает этой войны. Для него невыносимо видеть, как работа, направленная на мирную жизнь, теряет свой смысл. А для войны работать хочется все меньше. Манфред хороший человек. Ему трудно справиться с разладом, который у него внутри.

— А у тебя? У тебя такого разлада нет?

— Я пока не выкроил время, чтобы разобраться с этим.

— Ну, когда выкроишь, скажи. Если что, я спою тебе колыбельную.

Блюм улыбнулся:

— Ты всегда знаешь, чего мне не хватает.

Мод сделала вид, что задремала.

Цюрих, 21 сентября

Сказать, что Хартман был взволнован, — не сказать ничего: он был потрясен. Гесслиц, которого он давно похоронил и оплакал, жив! И не просто жив — он в Цюрихе, в холле отеля, где он, Хартман, остановился. От его глаз не ускользнул сигнал, поданный другом. По дороге в контору на Баденерштрассе перед мысленным взором он вновь и вновь прокручивал случившееся, стараясь анализировать каждую деталь мизансцены, построенной, очевидно, персонально для него. К тому же позади неотрывно маячил синий «Опель», он определенно следовал за ним, стараясь выдерживать приличную дистанцию.

— Господин Лофгрен, мы получили счета из адвокатской палаты. — Пожилая секретарша вручила ему стопку бумаг.

— Спасибо, Эльза, посмотрю их позже.

— Они просили поторопиться. У них отчет каждые три месяца. А сейчас уже конец сентября. Они просили.

— Тогда займусь этим немедленно.

Хартман закрылся в своем кабинете. Изголовы не шла хлипкая фигура, ссутулившаяся за колонной, которую он зацепил мимолетным взглядом: что-то неуловимо узнаваемое показалось ему в этом отвернувшемся в сторону человеке. Вероятно, он контролировал Гесслица. Но зачем он отвернулся? Не хотел, чтобы Хартман увидел его лицо?

Он подошел к окну, слегка отодвинул штору. Вместо «Опеля» против входа теперь стоял «Мерседес», в котором сидели трое.

«Так-так. а не конец ли это?» — подумал Хартман. Он налил рюмку коньяка, закурил сигарету и лег на диван, подложив под голову стопку бумажных папок. Прикрыв глаза, он представил, как может сейчас выглядеть Санька, его сын. Он помнил его совсем маленьким, а год назад видел на фото из Ивановского детского дома. Лопоухий, курносый, с легкой, безмятежной улыбкой, удивительно похожий на него. Что он знает о своем отце? Перед мысленным взором возникло море, блистающее мириадами ослепительных искр. По желтому песку навстречу бежит жена, в густых волосах запуталось солнце, за ней, отставая и спотыкаясь, усердно торопится Санька. Вот они ближе, ближе. «Э-ге-гей!» Он раскидывает руки, чтобы обнять их. В бездонной голубой выси недвижно висят белые чайки, точно бумажные фигурки, пришпиленные к тонкой занавеске. У нее были редкого цвета глаза — светло-зеленые.