Книга Ситцев капкан, страница 209 – Алексей Небоходов

– У девушки крепкий организм. Если не будет новых стрессов, восстановится быстро, – сказал он, сделал паузу, а потом с профессиональной холодностью добавил: – Но лучше следить за ней дома. Здесь она только озлобится.

Всё это было сказано так, будто Софья – не подросток, а неудачный эксперимент, который нужно пересобрать и отправить обратно в городскую среду.

Елена покорно слушала, впитывая каждую деталь, будто от точности этих цифр зависело её личное воскрешение. Она пыталась уловить хоть намёк на живое участие – один неверный вздох, взгляд, жест, который бы сказал: «Я понимаю, вам плохо». Но врач, кажется, лишь механически прогонял инструкцию, будто сам её разучивал не первый раз этим утром.

Он повторял эти слова, как катехизис: «под контролем», «стабильны», «восстановятся». Ни малейшего сочувствия; только механика, только ритуал. Иногда казалось, что он и сам не верит в сказанное, но проговаривает его, чтобы не пустить в себя ничего живого.

– Можно к ним? – спросила Елена, уже зная ответ.

– Только после обхода, – сказал он. – Сейчас они обе не в состоянии. Лучше немного подождать.

Он ушёл, оставив её в коридоре, полном тишины. Было странно слышать только свои шаги: обычно в таких местах полно суеты, а тут – пустота, в которой звонко отдавались редкие голоса и звяканье ложек по фарфору. Через дверь палаты доносился еле различимый смех: кто-то в соседней комнате смотрел комедийное шоу. В другой стороне два санитара обсуждали смену, и речь их была на удивление бытовой: ни одной медицинской детали, только проблемы с зарплатой и каким-то опозданием.

В какой-то момент мимо прошла медсестра: молодая, с акварельными бровями и потрескавшимися руками. Она кивнула, улыбнулась, и в этой улыбке было больше человеческого, чем во всей речи главного врача. Онапрошептала, будто делясь секретом:

– Сейчас обе спят. Если хотите, можно позже заглянуть – мы не против.

Елена снова кивнула, а потом вдруг услышала в своей голове голос Лизы: «Он показал мне, кто я на самом деле». Она пыталась мысленно реконструировать всё, что случилось за последние сутки, но события рассыпались, как бисер: из них невозможно было сложить ни одной непротиворечивой версии, ни одной истории, которую можно рассказать себе без стыда.

Она прошла по коридору, села на жёсткую скамейку у окна и, не чувствуя усталости, смотрела на мокрый двор больницы, где по асфальту ползли медленные капли. Было ощущение, что вся жизнь теперь проходит на этих скамейках – в ожидании, в тишине, в запахе обесцвеченных цветов.

Через пару часов вернулся тот же врач – на этот раз с кипой бумаг, которую пришлось подписать. Елена не задавала вопросов, только ставила подписи, хотя понимала: ничего из этого не спасает, всё только формализует трагедию до уровня служебной записки.

– Завтра можете забирать обеих, – сказал врач. – Но советую подумать о дальнейшем: нужны специалисты, может, даже новая госпитализация. Нельзя всё пускать на самотёк.

– Я поняла, – сказала она.

Он ушёл, а Елена осталась одна с бумагами и собственной бессонницей, которая теперь была сильнее любых обезболивающих.

К вечеру она снова подошла к дверям палат. Прислушалась: изнутри не доносилось ни одного звука, кроме равномерного, как метроном, дыхания. Она аккуратно коснулась таблички с именем Лизы, потом – Софьи. Было странно: всего сутки назад в этом доме жили три женщины, у каждой был план и цель; теперь же жизнь этих двух лежала под присмотром, а её собственная – зависла где-то между пунктами «подпись» и «ожидание».